Вышло сантиментально, но Марья Васильевна имѣла резоны плакать. Она вылетала изъ насиженнаго гнѣзда на просторъ жизни, гдѣ, какъ она знала, бывали бури. Все впереди было для нея неизвѣстно. Несмотря на всѣ усилія, она не могла составить сколько-нибудь ясной картины своей будущей жизни, не могла потому, что элементы этой жизни не были ей извѣстны. Правда, она еще задолго до окончанія курса мечтала о своей будущей дѣятельности, представляла себя окруженной нѣсколькими десятками хорошенькихъ (непремѣнно хорошенькихъ) дѣвочекъ, умненькихъ, добрыхъ, послушныхъ. Она занимается съ ними въ чистой свѣтлой комнатѣ, учитъ ихъ рукодѣлью, разсказываетъ имъ... Вечеромъ, она поправляетъ тетрадки и затѣмъ отдыхаетъ за самоваромъ вмѣстѣ съ доброй сторожихой. Сторожиха эта относится къ ней, какъ къ дочери, и она платить ей взаимностью. По праздникамъ, весной и лѣтомъ, Марья Васильевна гуляетъ съ ученицами въ лѣсу. Онѣ играютъ, поютъ пѣсни, пьютъ чай на травкѣ... Нельзя сказать, чтобы эти мечты не были отчасти осуществимы, но Марья Васильевна не знала, какъ ихъ осуществить. Она принимала какъ-то, что ея мечты осуществятся сами собою, безъ ея участія. Немудрено, что при первой же встрѣчѣ съ дѣйствительностью, она растерялась...
-- Садитесь, барышня! дальніе проводы -- лишнія слезы. За первый сортъ докатимъ! обратился ямщикъ къ Марьѣ Васильевнѣ.
Марья Васильевна кое-какъ влѣзла въ плетенку и неловко усѣлась. Лошади тронулись.
-- Когда стемнѣетъ, платкомъ, Маня, накройся -- простудишься! крикнула вслѣдъ уѣзжавшей начальница.
Марья Васильевна, утирая слезы, кивнула головой.
Мимо потянулись съ дѣтства знакомыя зданія. Вотъ школа... Изъ оконъ подруги младшихъ классовъ машутъ платками. Марья Васильевна вынула свой платокъ и тоже машетъ, улыбаясь сквозь слезы. Промелькнулъ лагерь, монастырь, и колеса ровно покатились но укатанной степной дорогѣ.
Чѣмъ дальше оставался назади городъ, тѣмъ больше Марья Васильевна успокоивалась, становилась бодрѣе. Грудь дышала свободнѣй, глазъ охватывалъ широкій горизонтъ. Тишиной и спокойствіемъ вѣяло отъ необозримыхъ полей пшеницы, золотомъ отливавшихъ подъ лучами вечерняго солнца, отъ громадныхъ зарослей бурьяна, отъ серебристыхъ морей нескошеннаго ковыля. Однообразіе степи нарушалось только сусликами, которые столбиками вскакивали по обѣимъ сторонамъ дороги.
Марья Васильевна всему удивлялась, про все распрашивала. Все, къ чему ямщикъ давнымъ-давно приглядѣлся, казалось ей въ высшей степени интереснымъ. Бурьянъ она издали приняла за лѣсъ, про сусликовъ не знала, что подумать. Ямщикъ берегъ пассажирку; легонько спускалъ подъ гору, придерживалъ лошадей на тряскихъ мѣстахъ, поминутно передвигался на козлахъ, уравновѣшивая плетенку. Въ разговорахъ время летѣло незамѣтно. Взошла луна и освѣтила степь. Темныя пятна отъ суслоновъ пшеницы рѣзко выдѣлились на матовомъ фонѣ жнива. Стало свѣжѣе, потянуло сыростью. Уставшія лошади трусили лёгонькой рысцой. Марья Васильевна устала и начала замѣчать неудобства дороги: сидѣть было неловко, плетенку поминутно встряхивало. Марьѣ Васильевнѣ хотѣлось поскорѣй добраться до села и уснуть. Но вотъ впереди, на горкѣ, вся облитая луннымъ свѣтомъ, сверкнула яркой бѣлизной церковь.
-- Сюда? спросила Марья Васильевна. Сердце у нея забилось сильнѣй обыкновеннаго.
-- Сюда, барышня, доѣхали.