В моей памяти светлой личностью встает Александр Матвеевич Бухарев, один из даровитейших тверяков, автор богословских сочинений, имевших известность в начале шестидесятых годов, "один из трех истинных христиан", которых знал Погодин1, и "младенчески чистая душа", как характеризует его проф. Знаменский2. С своей стороны, я позволяю себе представить вашему вниманию несколько моих личных воспоминаний об этом замечательном писателе и деятеле.

Александр Матвеевич Бухарев родился в 1822 г. в с. Федоровском Корчевского уезда. Отец его был местный диакон и вместе учитель большой помещичьей школы. О. Матвей пользовался заслуженной известностью и почтением у своих прихожан, в большинстве его учеников. Он отличался скромной и трезвенной жизнью, и дом его был любимейшим местом духовной молодежи, которая во время каникул нередко гащивала у Матвея и Марфы Бухаревых, всегда радушно открывавших двери своего дома знакомым семинаристам, находившим у них самый любезный, радушный прием.

Сын их Александр не был первенцем, а старше его были две сестры, и обе они не раз рассказывали мне о своем брате, в детстве очень скромном и уступчивом мальчике. Воспитывался он вместе с сестрами под руководством отца и матери, души не чаявших в своем сыне, который еще с детства показывал большие задатки ума и нравственности. Улица и тогда не прельщала его. Шалости были ему чужды. Учился он также у отца, и учение ему далось быстро и легко. 5-6 лет он читал уже хорошо и по гражданской, и церковной печати, и тогда уже любимейшим его занятием было чтение Четьи-Миней3. "Нельзя было сделать ему большего удовольствия, -- говорила его сестра, -- как попросить прочесть житие какого-либо святого, особенно же Алексия Божия человека. Бывало, мы с матерью за лучиною прядем, а Саша до того увлекался чтением, что приходилось его останавливать: пора спать, говоришь..."

К школе подготовил опять-таки сам о. Матвей, и подготовил его так, что, несмотря на его лета (7 лет), рост (малый), худобу, строгий ректор училища все-таки принял его прямо во 2-й класс. Случай в то время редкий, но на самом деле, как передавали мне потом сверстники его, мальчик заслуживал такого поощрения, ибо все, что проходилось в первом классе, ему было уже хорошо известно. Мальчик, принятый прямо во 2-й класс, оправдал надежды ректора, он стал первым учеником и продолжал быть им до поступления в семинарию. О событии последнем подробно занесено в историю Тверской семинарии4, в которой рассказывается о замечательных, выступавших из ряда дарованиях Бухарева, проявленных им на конкурсном экзамене. На этом экзамене он по всем предметам и сочинениям одержал верх над всеми, поступавшими тогда и из других училищ Тверской епархии, так что ответы его и сочинения вызвали удивление у всего семинарского ареопага пред его способностями и сам ректор в восторге сказал: "Тебе не Бухарев фамилия, а Орлов". Тем не менее этот Орлов оказался настолько скромным, что избегал всякой похвалы и одобрения... Не могу умолчать, что скромность отличала способного ученика и в училище. Сам Владыко Тверской Григорий {Впоследствии митрополит С.-Петербургский.} посещал училище, забирал к себе в карету маленького босого Бухарева и привозил его в Трехсвятское, где и снабжал его яблоками. Товарищи его любили за всегдашнюю его готовность помочь им и за всякое отсутствие в нем чванства и гордости, хотя он был и сениор, или старший из старших.

Мои личные воспоминания начинаются с того времени, когда он уже учился в среднем отделении семинарии и когда на вакациях бывал у нас в доме и у нашей соседки, богатой и образованной пожилой вдовы, помещицы Е. В. Яковлевой. Я начал учиться под его руководством, а Е. В. не уставала заниматься с ним иностранными языками и снабжала его книгами из своей обширной библиотеки. Помнятся мне хорошо его рассказы из Священной Истории, простые, но в то же время назидательные, поучительные, уроки из Катехизиса, который он требовал знать точно и не забывать: ибо это основа всей нашей жизни.

Не понимал я тогда хорошенько еще многого из его сказаний, но тем не менее привыкал верить ему и слушаться его беспрекословно. Он был тогда юноша небольшого роста, худенький, тщедушный, но обладал большими добродушными ласковыми серыми глазами и выразительным лицом с крутым подъемом лобной его части. Симпатичная улыбка озаряла нередко его одушевленное лицо. Говорил он голосом приятным, и говорил почти всегда серьезно, пустых рассказов или анекдотов не любил, а в особенности был чужд и не терпел непристойностей, грубостей и тем более разговоров фривольного свойства. С самых детских лет любил он посещать храм Божий и помогать пожилому уже дьячку читать и петь, и эта любовь не покидала его и в юности, когда он был уже в классе философии... Его сверстники -- покойный В. Ф. Владиславлев {Второй магистр одного выпуска из Московской Духовной академии и впоследствии протоиерей Владимирской церкви г. Твери.} и заслуженный профессор Петербургской Дух<овной> академии Е. И. Ловягин -- с уважением вспоминали своего однокашника, выказывавшего такие блистательные способности и вместе чрезвычайную скромность и доброту {Все они трое учились вместе с первых классов училища и также в семинарии.}.

Как лучшего ученика Бухарева послали в Московскую академию, где он продолжал заниматься прилежно, пользуясь вниманием своих учителей и товарищей. Кончил курс Академии он третьим магистром, до окончания курса принял монашество с именем Феодора и назначен был бакалавром Академии с чтением лекций по Священному Писанию. Его родных удивило это поступление в монашество, но он писал, что "так угодно воле Господа и что путь спасения найден... Приходится много работать, а в уединении от всяких мирских искушений работать будет легче..." И на самом деле, когда мы в 1848 году увиделись с ним в Академии, где он жил в помещении для бакалавров-монахов, все время его было разделено между профессорскою кафедрою, письменным столом и моленным аналоем. И тогда уже он был уважаем товарищами-профессорами и студентами и известен был митрополиту Филарету, который следил с особым расположением за молодым преподавателем. Студенты любили о. Феодора за то, что он уклонялся от схоластицизма и всегда готов был помочь своим слушателям и словом и делом. Второй раз мне пришлось быть у него в 1851 году и увидеть его еще не поправившимся вполне после трудной болезни, посетившей его вследствие чрезвычайного напряжения физических сил и многих лишений, связанных с чином монашества, и тогда он говорил мне, что ему хочется оставаться только монахом и учителем, а архимандритство и духовные должности его не прельщают. Он уже и тогда подавал просьбы об увольнении его от административных должностей. Тем не менее на него пало назначение быть инспектором Казанской Духовной академии с производством в архимандрита.

С этого времени мне уже не приходилось видеться с ним лично до 1858 года, когда он был переведен в Петербург членом Духовного цензурного комитета и когда часто удавалось бывать у него и видеться с ним. В Петербург он приехал с легким багажом: книгами и малым количеством носильного платья, так что и действительно мог сказать: omnia mecum porto... {Все (мое) ношу с собой (лат.). } Поселился он в Лаврском старом доме, который находился на Александро-Невском кладбище и назначен был для помещения Духовного цензурного комитета. Членов Комитета было четыре, и все они были лично известны митрополиту Григорию. Помещение каждого из них состояло из двух комнат, приемной и кабинета и общей прихожей; меблировка их была очень и очень скромной. Я был тогда студентом Медицинской академии в последних курсах и очень обрадовался переводу его на службу в Петербург. Мать моя возлагала на него все свое упование, что он защитит ее дело правое пред новым тогда Тверским архиереем Филофеем, но о. Феодор тогда же прямо сказал, что едва ли хлопоты увенчаются успехом и что архиепископ Филофей -- строгий исполнитель велений Синода и не решится преступать его распоряжений. Так и вышло. Побывали мы оба у владыки Филофея, и оказалось невозможным удовлетворить просьбу; в то время уже состоялось распоряжение об отмене обычая духовенства отдавать места дочерям, принимать в дом и проч.5

О. Феодор и здесь, в Петербурге, повел аскетическую жизнь, хотя в столице были и товарищи, и ученики его, жаждашие общения с ним. Он редко выходил за стены Лавры, но ежедневные его путешествия были по кладбищу, окружавшему дом Комитета. Его единственный прислужник был старый отставной солдат, большой любитель выпивки и в то же время страшный резонер. Бритва редко касалась его бороды. Служил он верно, но иногда уходил и пропадал по целым суткам, так что его преподобие оставлял и без чаю, и без обеда. Возвращался всегда с всклокоченными вихрами и с потупленными долу очами, на что его преподобие только качал головой и сожалительно произносил: "Эх, Матвей, Матвей..." Но тот упорно молчал и сопел. Матвей не очень долюбливал "шлющуюся братию", как он называл странников, рассчитывающих на подаяние. -- "Не усмотришь за ними, -- говорил он, -- отвернешься на минуту, глядь, и прошмыгнут и сопрут из стола. Его преподобие-то не доходит до этого".

Несмотря на свое отшельничество, о. Феодор пользовался известностью как строгий подвижник и муж больших дарований. Своей цензорской обязанностью начал он тяготиться скоро же после того, как только вступил в отправление своей должности. Дело это не согласовалось с его утонченной христианской совестью. Помнится один случай, как одна барыня-писательница надоедала ему лично, прося пропустить написанную ею какую-то галиматейную книжку, и обвиняла в неправославии даже строителей Исаакиевского собора за то, что они выставили ангелов "черных", а не "светлых".