Сидя рядом в комнате, я был возмущен требовательностью ханжи, но о. Феодор терпеливо выспросил ее и потом сказал мне: "И таким хочется прийти в радость Господа". Но Матвей был другого мнения, и когда я ему сказал: "Зачем же пускаешь ее", то он с особой горячностью выразился: "Да как ты ее не пустишь, когда она вот какой мушкатер". В другой раз Матвей без церемонии запер дверь под самым носом Аскоченского: бродит тут, только беспокоит его преподобие... Известная выжига... Матвей ценил людей по-своему и потому иногда поступал даже вопреки желанию и приказанию его преподобия. Не один раз приходилось видеть у цензора Аскоченского -- этого в то время наездника на науку и художество как бы во имя православия. Сначала о. Феодор расположен был к издателю "Домашней беседы", явившемуся как бы защитником православия против веяний материализма с Запада, но когда Аскоченский дошел до невозможных ругательств на науку и искусство, то о. Феодор прекратил всякие сношения с ним. Аскоченский в своей "Домашней беседе" не уставал осыпать ругательствами цензора и даже обвинял его в еретичестве, но о. Феодор говаривал иногда мне: "Кажется, и неглупый человек, а истин Христова учения не может понять и впадает в изуверство и фарисейскую нетерпимость. Жаль очень, что идет совсем по ложному пути и работает только во вред православию".
По обязанности цензора о. Феодору приходилось встречаться и с другими писателями по поводу статей их, попадавших в духовную цензуру. Хорошо помнится встреча его с Добролюбовым, который тогда вел отдел критики и библиографии в "Современнике". Тогда вышла за границей книга "О сельском духовенстве", вызвавшая сенсацию. По поводу этой книги Добролюбов написал в исключительно обличительном тоне статью в "Современнике", корректура которой была доставлена для просмотра о. Феодору6. Дня через два утром Матвей подал карточку Добролюбова, о котором цензор был уже довольно наслышан от тверяков, учившихся с ним в Педагогическом институте, как талантливом писателе и обширно образованном человеке. Беседа цензора и автора была довольно продолжительной относительно самых основ вопроса вообще о духовенстве, и впоследствии сам Добролюбов говорил мне, что он был удивлен, встретив в цензоре не какого-либо отчаянного клерикала, а столь правдиво настроенного человека по вопросу об улучшении быта духовенства. Удивляло его и то, как при таких воззрениях он продолжал быть монахом... И затем, когда вышел в свет труд о. Феодора "О православии в отношении к современности", в "Современнике" появился благоприятный библиографический отзыв7. Цензор же, по уходе Добролюбова, говорил мне: вот это личность самобытная, талантливая, охватывающая вопросы in toto {в целом (лат.). }, а не с вершков, и ищущая правды. Дай Бог нам поболее таких людей!
Труд цензорский более и более утомлял его, и он нередко говаривал мне, что не может более нести обязанности цензора; когда же я по окончании курса уезжал из Петербурга, то он окончательно решил просить увольнения от службы; он рассчитывал провести остальное время жизни в одном из Переславских монастырей, где у него были знакомые еще с того времени, как он был бакалавром.
Хотя он сам редко бывал и у своих товарищей, но его посещали нередко люди разных слоев общества ради беседы с ним и духовных наставлений. Из таких лиц особенно помнится Ду-бовицкий, президент Медицинской академии, и, особенно, тот неприятный случай, когда о. Феодор отказал даже ему в собеседовании, прослышав, что он начал очень круто обходиться со студентами и вообще вводить лишнюю тяжелую дисциплину... и находя, что это противно духу Христова учения. И потом оказалось, что это не осталось без воздействия на Дубовицкого, совершившего очень много полезного для Академии. Помнится и еще одна дама из высшего круга, которая по его совету завела даровое училище мозаики для девиц, и как оживленно и радостно встречал он эту особу и говорил мне: вот она следует Христу, учившему богатого: иди, раздай имущество бедным, а тем более нуждающимся в образовании, в просвещении, христианском труде.
В то время нередко бывали у него оо. Гречулевич {Впоследствии епископ Виталий.} и Лебедев {Потом протоиерей, настоятель Казанского собора в Петербурге.}. Первый в то время, по соглашению с цензором, подал заявление о разрешении ему издавать духовный журнал, название коего "Странник" и самый эпиграф: "Не имамы зде пребывающаго града..."8 даны цензором о. Феодором. В 1-м номере этого журнала была помещена статья его о простоте веры и нравственности9. В этой статье была очерчена и личность его отца, "живот свой положившего" ради любви к своим детям и внукам. В первый год издания "Странника" все сочувствие цензора было к этому журналу. "По крайней мере, есть, где высказаться по тому или другому вопросу, -- говаривал он, -- а теперь время такое (1859 г.), что нельзя молчать, когда все у нас оживает. Не оставаться же нашему духовенству вне всякого движения. С одной стороны, материалистические воззрения Запада, с другой -- заскорузлый обскурантизм; а христианское просвещение гибнет, а Христос снова распинается. Христово учение потому и было действенно, что оно не обличало только книжников и фарисеев, а касалось самых основ нравственности, касалось Откровения и пр.". И он радовался, если встречались в то время в печати статьи, требовавшие обновления в жизни и быте духовенства, и печалился, если все -- и наука, и искусство -- отвергалось во имя православия. "Как будто бы православие может препятствовать прогрессу и тем новым реформам, которые уже были готовы воссиять в нашем отечестве".
Его отношения к крепостничеству были определенно отрицательны, и с какой печалью он вспоминал, как много терпели крестьяне от доверенного господ -- жестокого бурмистра в селе, где он родился. Все это было испытание, говаривал он, и надо благодарить Господа, что наконец оно проходит.
В 1860 году я уехал из Петербурга на службу, он же оставался еще там, но уже подавши просьбу об увольнении его от цензорских обязанностей. Года через два после этого в городе, где я служил, прошел слух, что он сложил с себя сан архимандрита и монашество, а несколько времени спустя я получил от него в ответ на мое письмо следующее: "Господь над нами! После последних увещаний, последовало наконец распоряжение Синода о снятии с меня по моему желанию монашества, и теперь я снова Александр Матвеевич Бухарев". Какие поводы, какие мотивы послужили к такому шагу -- точно неизвестно. Одни писали тогда, что это было недовольство синодским запрещением его книги-толкования на Апокалипсис, другие сообщали, что это был шаг реформационный. Но на самом деле это было только освобождение от стеснительных и не удовлетворявших его уз монашества, явилось лишь результатом особенно утонченной во Христе его совести. Он не мог жить в раздвоении с самим собою и порешил лучше вытерпеть все неприятности и перенесть все тяжести, связанные с оставлением монашества, нежели продолжать жить в звании, не соответственном его взглядам, его душе. Многие бывали в таком положении, но как-то успевали поладить с своею совестью, его же чистая, нравственная христианская душа не могла выносить бремени, сознавая его тщету. Насчет же служения на высоких административно-духовных должностях он еще ранее высказывался отрицательно, что и доказал своими просьбами об увольнении его от должности инспектора Казанской академии. Призвание ученого монашества, по его словам, было иное, чем администрация -- хотя бы и высшая.
По снятии сана Александр Матвеевич оказался только просто сыном диакона и даже ученая степень магистра не была оставлена ему. Кроме того, он не имел права жительства в столицах. Единственный способ его содержания оставался -- литературный труд. В том же году он написал мне уже из Твери, что Господь даровал ему жену Анну Сергеевну из рода дворян Радышевских и что они прибыли в Тверь, где и поселились в доме его брата. "Благодарение Господу за все", -- так оканчивал он каждое свое письмо.
На следующий год мне удалось быть в Твери и навестить Бухаревых. Они тогда уже не жили у брата, а занимали комнату у одного знакомого. Александр Матвеевич был погружен в работы по исправлению своих лекций Священного Писания и по разъяснению поднятых им вопросов об отношении православия к современности. Оба они чутко и сочувственно отзывались к новым веяниям и реформам, сожалели о молодежи (студенческие истории и волнения) и радовались, что настала наконец заря обновления нашего отечества. Нельзя было не видеть, что им нелегко жилось и что обстоятельства их были очень стеснены. Издатели сочинений архимандрита Феодора начали отказываться от издания трудов Александра Бухарева. И в самой Твери нашлись люди, которые не могли простить им, что они, имея всю возможность жить лучше в материальном отношении и смысле, отказались, так сказать, от их "карьер". Но они сами не произнесли ни одного слова жалобы или неудовольствия -- работали сообща и во всем были "едино сердце и едины усты". Сам он в то время представлялся по внешнему виду довольно истощенным, слабоватым, но та же доброта сияла в его очах и тот же ум и велий дух горели любовию к Спасителю и всем людям, так же сильно было в нем стремление сказывать и уяснять все величие тайны воплощения Господа и спасения нашего верою в Христа-Искупителя. И мне на прощанье он сказал: "Помни, Петр, единый есть целитель душ и телес -- Сам Господь Христос, и ваша врачебная наука в своих основах не может обойтись без той благодати, какую приносит Христос".
В тот раз мне недолго пришлось пробыть в Твери, но я все-таки видел людей, сильных духом и любовью, для которых существовала одна цель: спасение свое и других, единственно возможное во Христе. Он много трудился и писал о нуждах мысли и потребностях русского человека в то время, и его писания не были отвлеченны и чужды современной жизни, напротив, он не мог не отзываться на существовавшие и нарождавшиеся новые явления нашей общественной жизни. Супруга его являлась для него и хранителем, и верным помощником во всем. Они безропотно переносили и оскорбления, и недостатки, и только благодарили Господа за все.