"Дарит крепчайшее звено

Сцепленье косвенных событий"16.

Этой биографическою истиною да не упускает исследователь личности, ибо именно "сцепленье косвенных событий", мелкие незаметности повседневного быта часто воспринимаются, особенно в полусознательном возрасте, с силою несравнимо большею, нежели землетрясения и ураганы окружающей жизни, и оказываются как бы микроскопическими зародышами кристаллов, которым предстоит по своему именно подобию выкристаллизовывать все душевное содержание. "Горячность матери проявлялась главным образом в отношении к мужу, слишком, по ее мнению, оплошливому в житейских делах". И по-своему она была права, потому что Бухаревы действительно бедствовали, и матери нелегко было видеть лишения детей. Но к этому мы еще вернемся.

Александр Матвеевич в своем характере соединил сильные стороны как отца, так и матери. Указанные выше "родительские черты можно было разглядеть и в грунте характера моего "героя", -- делает о себе признание Александр Матвеевич, -- но они сложились здесь так, что горячность легла у него по преимуществу во внутренние глуби его, а совне <так!> он был всегда почти тих и скромен, до какой-то робости. Примечательно еще, что сколько ни был он непрактичен в делах житейских, но он никогда не был равнодушным к внешнежизненным потребностям, нуждам и нестройностям". Нет никакого сомнения, что миролюбивость, кротость, ласковость, всеобщая благожелательность, умение уважать стремление, всюду отыскивать скрытые семена добра, "останки первоначального света", и многие другие черты Александр Матвеевич получил от отца; как увидим впоследствии, самое мировоззрение Александра Матвеевича было не чем иным, как прорвавшимся постепенно сквозь чуждое ему мертвящее мировоззрение школы и среды и постепенно проявившееся до полной осознанности мировоззрение Матвея Лукича: внутренний перелом в жизни Александра Матвеевича и открытие им своего живого понимания жизни были не более, в существе дела, как "припоминание", как возрождение усвоенного мальчиком еще в раннем детстве от горячо любимого отца и потом заросшего и побежденного жизнепонимания среды, которая имела к нему доступ, которая коренилась в его сознании чрез наследственность материнскую. Ибо, в самом деле, что же представляет из себя жизнь Бухарева, как не победу жизнеощущения благодатного над жизнеощущением законническим, но не вялое соглашение между тем и другим, несмазанность того и другого, а действительно торжествующую, всепобедную радость о благодати, разрушившей преграду закона. А эта окончательность победы возможной была не иначе как вследствие крепкого самоопределения законничества в душе юного Александра Матвеевича и вследствие, с другой стороны, стихийно-страстного напора, привязанности к жизни, которая воздымала его душу на борьбу с законом. Иначе говоря, А. М. Бухарев смог прийти к своему отцу с ясным умом и чистым сердцем потому, и только потому, что он был сыном своей матери. И вместе с ним самим и Анною Сергеевною мы убеждены, что отцовские и материнские черты передались ему не только чрез первоначальное воспитание, но и в самом рождении. "Что не без влияния наследственности образовалось у Александра Матвеевича самое его мировоззрение, -- пишет Анна Сергеевна, -- в этом убеждает меня все то, что я знаю об его старшей сестре -- Екатерине Матвеевне; некоторые мысли, у отца бывшие, так сказать, в зачаточном состоянии, выросли у нее в определенные понятия, и впоследствии она легко и свободно их выражала на своем своеобразном языке, так что Александр Матвеевич, когда был уже студентом Академии, искренно и без всякой натяжки считал ее много умнее себя, потому что она, не будучи, кроме грамоты, ничему ученой, не имевши случая упражнять своего ума, выражала иногда мысли, которые давали толчок работе его собственной мысли. Ей всецело передал отец свой духовный облик, -- передавши ей и свой покойный характер. Александр Матвеевич говорил, что до мелочей походила она на отца: и делала все так же тихо, как он, и все у нее спорилось, как у него же. И та же была благостность у него..." Александр Матвеевич рассказывал о случаях ее необыкновенной кротости и прощения ею причинивших ей зло. От своей матери Александр Матвеевич унаследовал горячность и страстность ее натуры, но эта наследственная черта сложилась у него так, что легла в самую глубь его характера. "Александр Матвеевич сам признавал, -- сообщает Анна Сергеевна, -- что в характере его много страстности, да и не был он вообще проповедником бесстрастия. К нему тоже вполне применим некрасовский стих, относящийся к Белинскому:

Наивная и страстная душа,

В ком помыслы прекрасные кипели17.

Александр Матвеевич вспыхивал, кипел и волновался, но это не было у него чем-то скоропреходящим, -- мог он от того же кипеть и волноваться и много времени спустя; никогда не возвышал он голоса, никогда не унижался до желания обидеть и нанести удар самолюбию человека. Сам способный сильно чувствовать, всегда щадил он чувства других. Нечего и говорить про то, что не был он злопамятным, что не мог он питать злого чувства ни против кого; но чтобы забывать... то едва ли он что забывал... Тонкая, одухотворенная организация есть дар -- неразлучный со страданием; всякий фальшивый звук, отзываясь болезненно в сердце, причиняет страдание, которое не забывается. Натура его была горячая и непосредственная, одна из тех, для которых жизнь является часто драмою, в каком бы тесном кругу ни заключалась она; глубина и сила их чувства приводит часто в движение духовные силы людей, их окружающих, давая раскрываться чувствам и побуждениям, составляющим коренное содержание души того или другого человека... Приходят иногда в движение и злые инстинкты, и, как слепые стихии, несут они часто беду и горе в их личную жизнь. Против опасности, какие могут встречаться таким натурам, у Александра Матвеевича был сильный оплот. Это твердо выдерживаемое им правило -- враждовать против самых начал лжи и зла, а не против людей. Быть может, индивидуальность его выразилась в жизни иначе, если б не тот идеал, которому подчинилось все его существо".

Итак, мать дала Александру Матвеевичу силу, а отец -- направление к ее раскрытию. Мать дала крепкий темперамент, а отец -- смысл жизни. Мать дала женское начало, ярко выраженное, а отец -- мужское, тоже в чистоте. И притом материнское начало легло в глубь характера, сделавшись существом Бухарева, его усиею, из которой образуется личность, а отцовское начало сделалось духовною формою характера, ипостасью этой усии, светом разума, просеивающим полноту, полновесное богатство сил и напряжений первичной тьмы и доброго стихийного хаоса в характере. Если в гармонической личности вообще начала мужское и женское должны сочетаться, и притом именно так, что мужское объемлет, сдерживает и направляет творческую мощь женского, то оба эти условия действительно были присущи Александру Матвеевичу в силу удачности его рождения. И его жизнепонимание прежде всего и глубже всего определяется, конечно, этою полярно сопряженною двойственностью его личности, а двойственность самая возводится к наследственности его рождения.

Первое детство. Но и тут опять наталкиваемся мы на жизненное противоречие. Жизнь дала Бухареву наибольший свой дар -- рождение при добрых онтологических ауспициях18; но как бы в отместку или ради справедливости она встретила младенца, получившего так много, отменно сурово, почти враждебно: для избранной натуры путь жизненного подвига начинается уже во чреве матери. "В первую половину ее беременности отец Александра Матвеевича неизвестно от каких причин совсем было оглох и служил в церкви только догадками и соображением, ничего не слышал из пения и чтения. Если б так продолжилось, то не мог бы он удержать за собою дьяконского места. Беременная мать не могла не снедаться тоскою ввиду возможности потерять все средства к существованию для своей семьи. В половине беременности его отец стал слышать, но сама она с ужасными страданиями потеряла свой первый глаз. Случилось это так, что, выгоняя из сенец свою корову, она ударила ее лучиной, от которой отскочила небольшая спица -- и прямо в зрачок правого глаза. Обратились к деревенской лекарке (поблизости не было ни доктора, ни фельдшера), и та стала лечить глаз какою-то ядовитою примочкою, какою обыкновенно лечила руку или ногу от занозы, и кончилось тем, что беременная женщина с страшными страданиями совсем уже потеряла глаз. Таким несчастным обстоятельствам Александр Матвеевич и приписывает свою физическую болезненность, усиленную еще недолеченной желтухою, случившейся с ним на десятом году от рождения". Так рассказывает о бедствиях еще не родившегося Бухарева Анна Сергеевна. Подобный же рассказ имеется и в автобиографии Бухарева. "Надо было выносить чуть не адские страдания от такой медицины, -- рассказывает он о знахарском лечении своей матери. -- И уже недели через две, когда боль сделалась совсем невыносимою, нашли страдавшие от такого горя доктора в своем уездном городке; но и докторское мнение ограничилось только осмотром больной и каким-то лекарством, выданным ей из домашней аптеки доктора. Чревоносимый ею плод остался жив и при таких страшных ее страданиях. Но я именно этими описанными сейчас обстоятельствами объясняю то, что мой "герой", по собственному его выражению, даже не запомнит, когда он дышал свободно и легко или вполне здорово. Такая физическая его болезненность не могла не действовать и на душевные его движения, в которых и замечались то нетерпеливость, почти желчная, то вялая унылость". И даже указывая, что пятьдесят лет тому назад не были еще распространены медицинские пособия, Бухарев добавляет: "Иначе, может быть, сложилась бы вся жизнь и судьба моего "героя", если бы это (т. е. распространение медицинских пособий) было и лет за пятьдесят. Но, видно, так нужно было для такого именно устройства его судьбы и жизни, какая совершилась, а не для другого".

Кроме этих физических тягот, детство Бухарева угнеталось также и бедностью семьи. Он был третьим ребенком, родившимся после двух старших его сестер; за ним шли еще двое: близкая к нему по возрасту сестра и брат, значительно младший его, он родился, когда Александру было восемь лет. Хозяйственная жизнь давалась семье нелегко, хотя она могла быть легче, если бы отец был цепким и не пренебрегал бы внешним благосостоянием. Но зато именно отец был солнышком, светившим в семье и гревшим всех домашних.