Половина статей (I-IX) написана г. Бухаревым в форме разговоров, живо напомнивших нам разговоры, писанные в семинарии. В разговоре его не видно живых лиц, лица заменяются в нем буквами А, В и т. п. Одно воображаемое лице представляется решителем всех сомнений, возражений, а другие вводятся в разговор только для того, чтобы предлагать вопросы, возражать и, наконец, соглашаться с главным лицом разговора. Посмотрите, напр<имер>, как автор ведет разговор с о. Иоанном (ст. 1). После длинной речи о. Иоанна он восклицает: "Неужели подобное есть и в литературе духовной?" Опять новая речь о. Иоанна, после которой автор заявляет, "что ему и в голову не пришло, как это мы, благонамеренно, но недальновидно ратуя против папства, можем обижать самих себя и вредить делу православия". И опять речь о. Иоанна, в середине только прерванная восклицанием автора: "Вы зорко и тонко следите за нашею русскою мыслию!" И так далее (см. с. 16-28). Ведь подобные разговоры только портят рассуждение, утомляют читателя.
Г<-н> Бухарев обладает удивительною способностию -- объединять, обобщать предметы и мысли, по-видимому самые разнородные. Это действительно отличительное качество таланта г. Бухарева. Но и это качество может иметь, и действительно имеет, своего рода крайности -- то есть, сближает вещи, не заключающие в себе ничего общего. От такого сближения сглаживаются отличительные, характеристические признаки сближаемых предметов. Самые предметы теряют свою реальность, становятся какими-то отвлеченными понятиями. Ведь при таком взгляде на вещи весьма нетрудно и все предметы, все понятия объединить одним термином -- понятие. А выиграет ли от этого наука, откроется ли истина? Нам кажется, что автору не мешало бы давать больше значения существенным, отличительным признакам сближаемых предметов; тогда и сближения имели бы больше основания. А то, напр<имер>, политику, в основание которой нередко полагаются антихристианские принципы (divide et impera {разделяй и властвуй (лат.). }), автор называет непрестающим славословием Господу, сближает с непрестающим пением ангельских ликов: "Свят, свят, свят, Господь Саваоф" (см. с. 144). Оттого-то, сближая несходные между собою предметы и для того уничтожая их существенные признаки, автор иногда хвалит то, в чем гораздо больше сторон, достойных порицания, чем одобрения. Напр<имер>, в общем он делает благоприятный отзыв о книжке Лорана "О христианстве"1, о романе Чернышевского "Что делать?", а между тем указывает такие стороны в житиях святых, что иной и призадумается (см. с. 16, 23 и дал., 452 и дал.). Ведь поступать так, нам кажется, несогласно с духом Христовой истины.
Перейдем теперь к более подробному разбору некоторых статей г. Бухарева. В первой статье -- "По поводу предначертаний преобразования русского судопроизводства, о движении русской мысли по вопросу о взаимном отношении между светским и духовным" (с. 7) -- автор развивает два положения -- общее: как духовные должны относиться к событиям мира светского вообще, -- и частное: как им относиться к новому судопроизводству. В настоящее время у нас существуют два мнения об отношении между светским и духовным. Одни, выходя из того положения, что духовенство должно представлять образец нравственного совершенства, а мир во зле лежит, думают, что между духовным и мирским должна утвердиться глубокая пропасть. Другие в духовенстве хотят видеть руководителей, способных возводить души от мирских заблуждений и соблазнов ко спасению и поэтому не чуждающихся мира, я яже в мире. Этого последнего мнения придерживается и г. Бухарев; зато первое вошло в практику. Духовенство у нас и одеждою, и образом жизни, и даже понятиями резко отличается от других людей. В светских журналах вы не найдете ни одной статьи духовного лица, даже о самых важных современных вопросах, как будто духовные живут не в России, не на земле, как будто они граждане совсем иного мира. Зато и светские почти не читают духовных журналов и сочинений, чуждаются духовных вопросов. Только у нас бывает до дикости безобразное явление, что мирянин при встрече с своим пастырем, иногда идущим к больному со Св. Дарами, отплевывается от него2. Мы, с своей стороны, думаем, что во всяком направлении -- крайности вредны; наше общество в этом отношении дошло до крайности. Ни в древней Церкви, ни в современном мире -- нигде не найдете вы такого резкого разграничения между светским и духовным, какое существует у нас. Конечно, это такое зло, к уничтожению которого должны быть приняты меры самим обществом; сближение должно быть начато духовенством, но постепенное и разумное. Ради сближения нет надобности пускаться сразу в разборы романов; но не следует духовенству и вовсе уклоняться от решения вопросов общественных. Это и послужит началом к взаимному сближению сословий. В частности, переходя к вопросу о новом судопроизводстве, автор советует нашему духовенству возводить умы и судей, и свидетелей суда к Господу нашему Иисусу Христу, подвергшему Себя суду и гласному и негласному за все грехи человеческого рода, за всех преступников, которых когда-либо осудили или осудят на земле. Пусть же теперь судии и сторонние зрители и слушатели позаботятся, "чтобы не проглядеть, не выдать, не осудить самой правды, которая вся во Христе, чтобы не отринуть, не продать, не осудить второе Самого Христа, единственную нашу правду, а в Нем и всеблагостную любовь Отца нашего Небесного, простирающуюся к нам благодатию Св. Духа, только бы мы сами принимали это верою и верностию правде". Пусть помнят, что пред ними "предстоит духовно Сам Христос Господь с правом Своей собственной правды и так говорит Своею благодатию душам их: оправдайте Меня Самого в лице правого, подсудного вашему судопроизводству; судьи -- изощрите все ваше беспристрастие и проницательность, чтобы и вы, верующие в Меня, не вменили Меня, всеправого, со злодеями и преступниками -- в лице Моего меньшего брата и члена Моего, в лице просто человека, за которого стал Я Сам человеком; зрители и слушатели -- своим участием и силою веры в Мое присутствие помогите вашим собратиям дознать и отстоять правоту собственно Мою в лице невинного подсудимого. Мой Отец за такую вашу любовь ко Мне возлюбит вас, и к вам приидем и обитель у вас сотворим (Иоан. 14. 23): вот каков будет у вас храм правосудия" (с. 36 и 37). Не правда ли, что за эти наставления публика должна быть благодарна г. Бухареву?
Определивши основную мысль книги, автор в следующих разговорах старается оправдать свою мысль самим делом -- показать, каким образом священник, да и всякий христианин, может проводить благодатные начала в разные мирские или бытовые, житейские среды (см. с. 2 и 3), как на основании благодатных начал относиться к современным политическим (с. 4 и 5), социальным (с. 7 и 8) и ученым вопросам (с. 6 и проч.). Жаль только, что автор, будучи хорошим теоретиком, очень мало знаком с практикою, а для жизни пригодна не всякая теория.
Это незнание жизни проявляется у г. Бухарева на каждом шагу. Идеал автора -- о. Иоанн -- по поводу Высочайшего манифеста о рекрутском наборе говорит проповедь своим прихожанам: о том, что в лице Царя и закона мы должны служить Самому Господу Иисусу Христу и в Нем Отцу Его, Отцу светов и щедрот и всякого утешения. И как вам кажется? Крестьяне, которым этот манифест возвещал разлуку с семейством, мужьями, детьми, эти крестьяне слушали эту проповедь "с светящеюся во взорах умиленною радостию!". Нет, г. Бухарев. Мы не греки, не римляне. У нас и сам Демосфен не заставит сердце матери радоваться при мысли, что ее сына берут в рекруты. Для пользы отечества наша старушка, конечно, пошлет сына и на верную смерть, однако при мысли о разлуке с ним все-таки горько заплачет. О. Иоанн, по случаю наступления срока платить оброки, учит своих прихожан, "чтобы они, внося эти оброки куда следует, возносили мысль и чувство, эти глаза своего духа, к Тому Самому, от Кого поставлены все власти, Кем царие царствуют и Кто, для доступности к нам, плотяным и грешным людям, во всем нашем человеческом, к очищению всего от яда и скверны греха, будучи Богом -- плоть быстъ, и стал совершенным человеком и все наши греховные вины вынес на Себе до непостижимого для нас состояния -- оставления от Своего Отца, до смерти" (с. 46). Как думаете, читатель, понимали ли о. Иоанна прихожане его, православные наши мужички? Г<-н> Бухарев думает -- понимали. Понимали даже и тогда, когда он "убеждал мужа -- не опускать из вида своей веры, отображения Христовой Церкви в своей жене, а последнюю -- отображения Христова в своем муже" (49). Право, непонятно, за кого это о. Иоанн считал своих прихожан и что думает автор о наших поселянах. Не лучше ли было бы прямо указывать на практическую пользу исполнения предписаний закона, нежели пускаться в сближение и толкование неудобопонятных истин? А между тем автор ни на шаг не уклоняется от такого рода сближений и толкований. Задавшись мыслию, что человек создан по образу Божию, он отсюда выводит, что каждый человек есть "досточтимая икона Самого Бога", и потому советует "верующему светскому человеку -- мужчине или женщине, входя в свое светское общество и раскланиваясь с знакомыми или знакомясь с незнакомыми, своею мыслию и сердцем вспомнить, что все это иконы живого Бога, и воздать пред ними в своем духе честь и поклонение Самому нашему Богу". Автор и не догадывается, что исполнять это наставление при встрече с пустыми вертопрахами, эгоистами, людьми безнравственными и т. п., весьма неудобно. А ведь сколько таких людей встречается в светских обществах! (97). Далее автор советует, чтобы "наша духовность, разумеется по мере вмещения и усердия веры, была готова идти за мучеником Нестором или преподобным Авраамием -- в какую угодно мирскую среду для поражения здесь зла и лжи, для спасения запутавшихся или вообще труждающихся и обремененных душ" (108). Правило прекрасное, но руководствоваться им не совсем-то удобно. Автор упускает из виду, что самообольщение -- самый близкий и опасный враг духовности, что в мире есть среды до такой степени соблазнительные, что ими увлекались и великие подвижники. Сколько же будет падений, если наша духовность пойдет по этим средам! Думаем, что падений было бы больше, нежели добра.
Перейдем теперь к рассмотрению тех статей, в которых автор решает вопросы политические. Сущность рассуждения здесь состоит в отношении народов к их правительствам. Сначала автор устанавливает точку, с которой, по его мнению, христианин должен смотреть на совершающиеся пред ним политические события, "как на великое, непрестающее духовное богослужение" (144). Отсюда уже естественно, что во всех политических событиях автор и может видеть только то, что, по крайней мере, не противоречит идее богослужения, видеть добро или хоть стремление к нему. Он уже не может осуждать, напр<имер>, греков за изгнание От<т>она, итальянцев за осуществление идеи единства Италии. Совершившийся в политике факт есть уже богослужение, а след<овательно>, и добро. Нечего и доказывать, что такой взгляд односторонен, а потому и фальшив. Разве можно назвать богослужением Французскую революцию, политику Наполеона I, датскую войну3 и проч.? Г<-н> автор не обращает на это особенного внимания и потому, поставив вопрос: правы ли были поляки, поднимая знамя бунта4, впадает в новое затруднение, становится в некоторое противоречие с самим собою своими рассуждениями о правах греков, итальянцев. Что позволительно одному народу, то, конечно, возможно и другому; а между тем патриотизм требует не того. И вот автор обращается на почву историческую и, под руководством г. Кояловича, начинает доказывать, что поляки исторически разработали и выявили свою неспособность пользоваться благодатию власти в отдельной своей национальности, возвратить себе самостоятельность (185). Все это вполне справедливо; но вопрос все-таки остается нерешенным именно потому, что автор смотрит на него слишком односторонне. Он упустил из виду, что и в политике, как и во всех делах человеческих, происходит борьба добра со злом, проявляющимся в прои<с>ках не<д>остойных интриганов, которые для своих личных выгод стараются возмущать народ, в незаконном захвате власти, в угнетении народа и т. п. Автор упустил из виду, что восстание в Польше было делом не целой нации, а мятежной партии, что Россия и вела и ведет войну не с народом, а с угнетавшею народ польскою аристократиею и шляхтою, борется в защиту польского народа и его интересов.
Односторонним мы признаем и объяснение текста -- несть власть аще не от Бога 5. Правления у различных народов бывают различные -- монархическое неограниченное, конституционное и республиканское. Автор из этого текста выводит, что все эти роды правления даются Богом сообразно с развитием и потребностями народа. Такое толкование не совсем согласно с пространным Катехизисом, где этим текстом утверждается только правление монархическое, самодержавное, противоречит и истории. Как, напр<имер>, приложить объяснение автора к новой Франции, где легковерный, увлекающийся народ быстро сменяет монархию республикой и республику монархией, то конституционной, то неограниченной? Люди, очевидно, глупят, и может ли Бог освящать эту глупость, эти плоды людского непостоянства? Нет, что-то не так. Автор опять-таки дает слишком мало значения свободе человека, а оттого и выходит несообразность.
Но для России гораздо важнее освобождение крестьян. Здесь дело касается многих миллионов коренных русских обитателей, касается в самых чувствительных струнах быта нравственного и экономического. Ведь только освобожденный от крепостной зависимости наш мужичок вполне почувствовал человеческое свое достоинство. А прежде чем он был? Правительство не знало и не могло знать десятой доли того, что терпел крестьянин в крепостном состоянии и от чего он избавился Положением 19 февраля. Но зато новым его положением уничтожались прежние условия экономического его быта, и крестьянину пришлось теперь самому условиться с помещиком устроить свой быт. В эти критические минуты ему не с кем было посоветоваться. Выгоды помещика в некоторых случаях казались диаметрально противоположными выгодам крестьян. И крестьяне большею частию обращались за советами к духовенству, обращались, может быть, и к г. Бухареву, и он советовал им то же, что все советовали -- подписывать уставные грамоты, умерять свои желания, благодарить Бога и царя за дарованную свободу. Напрасно только г. Бухарев прикрывал исторические наши ошибки. Раскрытия их требует сама истина Христова, и вреда от этого не будет.
Г<-н> Бухарев утешает и помещиков, потерявших крестьян. "На долю нынешних дворян, -- говорит он, -- досталось признать не на словах, а на самом деле, стоящем многих тревог, не докучных только, но и серьезно озабочивающих, признать своих крестьян, которыми владели во многих отношениях как бы вещию, свободными от такой зависимости как неприличной человеческому достоинству. Этим дал вам Господь оправдать торжественно и всенародно и ваше дворянское благородство, и вашу образованность, и самую вашу верность вере православной. Почтить Христа Бога нашего в лице образа Его, в лице общников Его, меньших Его братии, свободно отказавшись от векового права собственности в отношении к их личности и от всех привычек и интересов этого права -- это достойно истинных христиан православных. Самопожертвование по делу общественного блага -- это достойно истинно высокого благородства. Разумное и свободное соответствие помещиков мысли Государя, вызвавшего их к освобождению крестьян и к обсуждению этого многосложного дела со всех сторон, достойно гуманного и основательного образования. Потому я и смотрю на все это дело как на великую милость и благодать Божию не только в отношении к крестьянам, но и к самим дворянам-помещикам, которых я поэтому и называю избранными счастливцами". Это утешение хорошо, и нам кажется оно нравственным, потому что в основание его положена мысль о добровольном освобождении крестьян, но считаем нужным сказать, что одно нравственное утешение сильно только для людей нравственно развитых; а большинство скажет: что за честь, когда нечего есть? Для помещиков гораздо важнее было найти средство освободиться из затруднительного положения, утешить их "с точки зрения политической экономии", чего, однако, несмотря на настояния своего собеседника, г. Бухарев не сделал.
О том же предмете разговаривает автор и с священниками. Вопрос поставлен так: нужно ли священнику вмешиваться в дело устройства крестьянского быта или ограничиться только молитвою и проповедями на тексты: воздадите всем должная, или: всяка душа властем предержащим да повинуется 6. Последний род деятельности собеседники автора основывают на словах Спасителя: царство Мое несть от мира сего 1 (297). Автор доказывает, что словами Спасителя не предписывается совершенного отчуждения от дел мира, а только запрещается вмешательство; он советует ограничиваться одною молитвою и проповедями на вышеуказанные тексты, но не иначе как раскрывая, что власть в своем основании и существенно принадлежит одному Вседержителю Господу, благоволившему притом проявить свою власть в духе служения людям и самопожертвования для них, чтобы в этот дух входили все верные Ему, властелины ли, подчиненные ли. Пусть не только последние, но и первые в слове о власти и повиновении слышат обязательный, равно для тех и других, урок слова Божия, и таким образом пусть мужички не имеют права подозревать, что-де все руку господ мы держим; пусть все видят во власти не какого-нибудь ветхозаветного грозного приставника, но одну из животворных сил Самого вседержавного Царя благодати -- Христа (311 и 312). Таким образом, в результате всего разговора, помещенного на 16 страницах убористой печати, выходит то, что автор, отвергнув основание, оставил следствие и только советует обращать проповеди не к одним крестьянам, но и к помещикам, представлять власть не грозною, а кроткою. Немудрено, что к концу разговора собеседники разошлись; остались только хозяин да один гость -- видно, для приличия.