Натравливание греков против братии Андреевского скита происходило не только на Афоне, но и в Константинополе, и там производилось воздействие на патриарха, понуждающее его употребить самые строгие меры против Андреевского Скита. Несправедливое осуждение афонского Кинота было подтверждено патриархом и он вызвал на суд архимандрита Давида и меня. Я в это время был уже в Петербурге и успел исходатайствовать, чтобы Российское Правительство нас обеспечило на предстоящем суде: во-первых, хорошим переводчиком, а во-вторых, присутствием в Константинополь для присутствия на сем важном церковном суде, как от Министерства Иностранных дел (предполагался И. Мансуров), так и от Синода. Такое присутствие на суде русских афонских иноков было прекрасной гарантией справедливости для нас. Сие решение Правительства, конечно, было сообщено Гирсу, однако, он поспешил расстроить сие благое дело тем, что, когда архимандрит Давид прибыл в Константинополь 2-го апреля, то Гирс не только не заявил патриарху о необходимости на неделю, хотя бы, отложить суд над ними до приезда моего из Петербурга совместно с особо уполномоченными лицами, но, наоборот, воздействовал на патриарха в смысле самого скорейшего и решительного осуждения архимандрита Давида.
Немедленно же, по приезде архимандрита Давида. Посол Гирс отдал приказание арестовать его, и только ходатайство и поручительство самого патриарха за престарелого подвижника избавило его от заключения при посольстве. 5-го апреля уже состоялся скорый и неправый суд над незнающими по греческим и малограмотным вообще Давидом: что мог он ответить на обвинение его в "пантеизме", когда он даже не знал, что такое есть пантеизм? Грозные нападки греческих синодалов так напугали Давида, что он стал валяться в ногах у патриарха, прося простить пощадить его ради седин его, сам не зная, в чем он его обвиняют и в чем он виноват. Тогда посол потребовал расписку в том, что он отрекается от игуменства и покориться Иерониму. Спрашивается, правильны ли были сии действия посла Гирса, расстроившего те благие предначинания, которые были уже решены в Министерстве Иностранных Дел и Синоде? Блокировать Андреевский скит и прекратив в него всякий подвоз и всякую корреспонденцию, посол Гирс деятельно преследовал тех лиц, кои посылались из Андреевского скита в Россию и соседние порты для закупки продуктов. Андреевскому скиту предоставлено право посылать ежегодно двух закупщиков хлеба в Россию. Таковым был послан монах Фортунат, с процентными бумагами на 20 тыс. Рублей, но по приказанию посла его в Одессе арестовали, деньги отобрали, а самого вернули в Константинополь и взяли подписку, что он покоряется Иерониму, и с тем отпустили на Афон. Другого закупщика, монаха Гервасия, тоже арестовали и также заставили дать подписку. Одного арестовали в Смирне и продержали в тюрьме 4-ро суток и доставили в Константинополь. Спрашивается, что противозаконного усмотрел Гирс в поездке за покупкою товаров для продовольствия в Россию и Смирну, что счел себя вправе производить аресты, и конфискацию денег? Где же эти деньги сейчас? Не есть ли это посягательство на имущественные права поданных за границей и превышение власти?
Желая умиротворить русское население Афона, Центральное Императорское Правительство измыслило послать умиротворителя и избрало на сие епископа Никона. Цель командировки была именно та, дабы привести к соглашению братию и тем избавить русских от возможных преследований со стороны греков на почве вероисповедной. Но кто же извратил сие благое намерение Правительства и эту экспедицию из мирной превратил в карательную? -- Никто иной, как епископ Никон, совместно с послом Гирсом, под ближайшим воздействием архиепископа Антония.
Архиепископ Антоний еще в январе писал с Афона, угрожая андреевской братии "тремя ротами солдат", которых достаточно для их усмирения. Гирс еще в январе месяце угрожал присылкой канонерки и насильным изгнанием "бунтовщиков" андреевцев. Но Министерство Иностранных Дел, осведомившись с истинным положением вещей, после возвращения с Афона И. Мансурова, помешала Гирсу осуществить свои угрозы и рекомендовало ему не прибегать к сим крайним мерам, которые рекомендовал архиепископ Антоний. Но вот приехал епископ Никон и возбудил своими словами и действиями крайнее негодование афонских монахов, увидевших в нем не беспристрастного миротворца, а крайне странного имяборца и единомышленного с хулителем Имени Божия архиепископом Антонием. Это справедливое негодование, вызванное лично против себя самим Никоном, последний истолковал, как оскорбление чести Синода, бунт против Императорского Правительства и, наконец, как личную опасность, и потребовал солдат, что Гирс немедленно и весьма охотно исполнил, прислав и солдат, и целый транспорт для того, чтобы эвакуировать афонских иноков с Афона. Спрашивается: вправе ли был посылать воинскую часть посол Гирс на чужую территорию, в которой существуют и законные власти, и войска? Спрашивается о сем с центральным Ведомством Министерства Иностранных Дел и, если даже снесся ни с другими Ведомствами, ни с Правительством той страны, куда послана была воинская часть? Епископ Никон потребовал от иноков подписи под патриаршей грамотой, с ней не были согласны иноки, и подписи под послание Синода. Спрашивается, кто поручил Никону прибегать к такой решительной мере, как требование подписи, которая не только не могла действовать успокоительно, но напротив, возбудила подозрение и излишнюю смуту? Ни Синод, ни патриархат о сем в посланиях своих не упоминают.
Епископ Никон, которого для умиротворения, имел ли право так решительно стать на сторону имяборцев, известных своими хульными выходками против Имени Господа Иисуса, как, например, бросание на землю записок с Именем Иисусовым и топтание их и т. п.? Имел ли право, наконец, епископ Никон потребовать выселения несогласных с ним монахов с Афона? По афонскому закону на Афоне не имеют право жительства лица не православного исповедания. Случай догматической распри не предусмотрен. Следовательно, по закону никто не мог быть изгнан с Афона прежде, нежели был, судим и судом отлучен от Церкви. Но суда еще не было, ибо для сего суда необходим Собор, хотя бы поместный, и спорящиеся стороны пребывали до времени в недрах Церкви православной. По какому же праву епископ Никон поступил с имяславцами, никак еще законно не осужденными и от Церкви еще не отлученными, как с еретиками? Сие воистину есть крайний произвол и превышение власти.
Величайшее посягательство произошло и на имущественные права изгнанных иноков. Монастырские афонские общества суть совершенно частные и вольные братства, собравшиеся с духовной целью и соединившие воедино и каждый все свое имущество и свой личный труд. Этими братскими сбережениями и трудами и жертвами составилось, в конце концов, весьма значительное имущество, собственниками которого в равной мере состоят все иноки общежития. Когда какой-нибудь инок покидает добровольно братство, то его права на братское имущество прекращаются, и он уходит, забирая то, с чем он пришел, и что ему лично принадлежит из движимого имущества. Когда бывает нужда кого-либо изгнать из скита или монастыря, то монастырь не только обязан возвратить изгнаннику все его личное имущество, но и удовлетворить за годы его безмездного труда и обеспечить его старость, в случае потери работоспособности. Так всегда и производилось в афонских монастырях. Но в данном случае мы имеем не изгнание за пороки, не добровольный уход по личным причинам, но разделение братства на две половины: из Андреевского скита выделилось 181 человек, а из Пантелеимоновского монастыря на пароходе "Херсон" 414 человек, а на следующем 200 человек и того более 600, а всего с ранее уехавшими выделилось более 1000 человек из общего числа 3000 человек, т. е. 1/3.
Из этого вытекает чисто юридический вопрос -- следует ли признать сию выделенную треть имеющей право лишь на часть общего братского имущества или вовсе лишенной его? Ведь имуществом братия владела сообща, собирала его сообща. Следовательно, выделенная насильственно треть братии общества могла ли потерять свои имущественные права на общий капитал? Иноки, в целях разъяснения этого вопроса, подавали епископу Никону и находившемуся при нем чиновникам заявление, подали также и прошение на Высочайшее имя о том, чтобы им предоставить принадлежащий Пантелеймоновскому монастырю скит Фиваиду и соответствующую часть из доходов с общего капитала, дабы они могли мирно жительствовать в сем скиту, а имяборцы в самом Пантелеймоновском монастыре.
Чиновники Министерства Иностранных Дел благоволительно отнеслось к сему предложению, но епископ Никон воспротивился его осуществлению и даже, по-видимому, не допустил того, чтобы прошение братское на Высочайшее имя было послано Государю Императору. Таким образом, епископ Никон собственною своею властью лишил права в общем, монастырском имуществе треть иноков двух монастырей. Но имел ли такое право епископ Никон? Разве он имел такие определенные полномочия от Императорского правительства? Разве не исключительно умиротворительную цель имела его командировка? Наконец, имел ли он право прошение иноков на Высочайшее имя не передавать по назначению? Но допустим, что суд если бы таковой и был, решил что капитал монастыря неделим, то потеряли ли право иноки и старцы, утратившие силы и здоровье в обители, будучи удалены без всякого законного основания с Афона, на обеспечение их старости? Конечно, нет. Однако мы видим, что всю эту тысячу русских иноков, выброшенных с Афона, разогнали по местам их приписки, где доселе многим не выдают даже паспортов, чтобы они могли найти себе заработок.
Даже добровольно покидающие обитель монахи уносят с собой келейное личное имущество, также и все изгоняемые из монастыря, но мы видим, что всех пантелеймоновских монахов погнали на пароход, не дав им даже взять с собой келейное имущество и иконы. У каждого в келии были книги святоотеческие, которыми монахи весьма дорожат, были личные записки, письма, у некоторых -- дневники. Всякий монах, когда ему пришлют из дому деньги, большею частью тратить их на приобретение книг и икон, но весьма все сие осталось в Пантелеймоновском монастыре.
В Андреевском скиту разрешено было братии взять на пароход их келейное имущество, но по прибытии в Одессу отобрали все без всяких требуемых, в случае конфискации чего либо полицией. Формальностей. К досмотру прибывших иноков были допущены настоятели Андреевского подворья, иеромонах Питирим, и пантелеймоновского, Феонемит. Последние, будучи ярыми имяборцами, с величайшими ожесточением сами выкидывали на пароходе вещи из мешков иноков и когда видели какую-либо ценную вещь или книгу, то говорили, что это принадлежит обители и якобы похищено из монастыря, и таким образом у братии были отобраны абсолютно все книги, более, нежели на 10000 рублей, художественные распятия, писанные рукой художника иеродиакона Макария, которые каждый инок считал своим догом заказать сему художнику. Отобраны были у некоторых и последние гроши. Произведен был один всеконечный грабеж, и ошеломленные таким бесправием иноки не знают и доселе, кому жаловаться, где искать защиты! Таковы те факты беспримерных правонарушений, происшедшие на наших глазах.