От редакции
Ознаменованный величайшим напряжением политических сил Европы, 1912 год знаменателен и духовным подъемом. Правда, в широких кругах эти религиозные течения известны весьма недостаточно; однако по существу они бесконечно значительнее, чем судьба всех Балканских государств, вместе взятых. И, вспоминая об этом изумительно богатом последствиями годе, отныне и навеки будет волноваться верующее сердце, отныне и навеки будет влечься к нему созерцательный ум.
Подобно волне землетрясения, по всей вселенской Церкви, от Юга и до Севера, от Востока и до Запада прошло негодование, когда несколько легкомысленных и подпорченных рационализмом монахов дерзнули посягнуть на тот нерв Церкви, в который сходятся все прочие нервы, - на тот догмат, в отрицании которого содержится отрицание всех догматов, - на ту святыню, которая лежит в основе всех святынь церковных. Если бы ничего не было еще, кроме этой войны 1912-го года, то и ее одной было бы слишком достаточно, чтобы, как картонные домики, сбросить построения хулителей Церкви, говорящих о ее мертвенности, о ее казенности, о ее застое, о ее параличности. Церковь слишком велика, чтобы трогаться из-за пустяков. Неподвижность ее - неподвижность величия, а не смерти. Но когда покушение на нее задевает ее за живое - она являет свою мощь, она содрогается. Так содрогнулась она и ныне, когда со всех концов, - из глухих провинциальных монастырей и из столиц, - у полуграмотных подвижников и у образованных деятелей вырвался из груди общий крик негодования и возгорелось дружное желание вступиться за дражайшее достояние верующего сердца. Отступники Церкви требовали знамения - да умолкнут: вот оно!
Но где центр этой волны? - Да где же, как не в исконной твердыне православия? где же, как не в том исторически-беспримерном и неподражаемом государстве монахов, которое живет наперекор законам земных государств. На Афоне не пахнет ни дымным, ни бездымным порохом, и провинившиеся граждане его наказуются не тюрьмами, а лишением сладкого дыма духовного отечества. Но этим мистическим облаком - этим священным покровом Пречистой Девы - искони веков приосеняется он, как действующий кратер, и на протяжении всей истории человечества, от времени до времени, бурно напоминает дольним о горнем. - Холодно в культурном мире. Непроницаемая каменная кора рационализма затягивает огненный океан благодати всюду. Но вечно кипит в Уделе Пресвятой и Пречистой Матери Божией та и опаляющая, и согревающая лава, без которой замерзло бы человечество. Таким-то духовным извержением, в ряду других, явился 1912-й год. Прозвание же ему, - если позволительно предвосхитить историю, которая лишь имеет быть написанной в будущем, - прозвание ему: "Год афонских споров об Имени Иисусове".
Услышав это соблазнительное слово, читатель, вероятно, поспешит осудить и книгу, ныне издаваемую, и редакцию, ее издающую. "Новое старообрядчество!" "Невежество!" "Монашеское изуверство!" "Не учились в семинарии!" "Смешивают!" "Не понимают!" "Путают!" и т. п. - вот образчики тех суждений, которые приходится слышать от большинства интеллигентствующих. А большинство это знает из всего этого движения только то, что где-то на Афоне перессорились или даже, - по другому варианту, - передрались какие-то невежественные монахи и изгнали почтенного игумена за обличение их сумасбродных взглядов на Имя Иисусово. И действительно, знать много более того об этих спорах доселе было трудно: со стороны противников "достопоклоняемости" Имени Иисусова, прозванных "имеборцами", во всей истории этих споров, кроме рационалистического душевного склада, легкомысленной ругани и клеветнических наветов, доселе ничего показано не было; защитникам же Божественности Имени Иисусова, или так называемым "имепоклонникам", или "имеславцам", приходилось молчать, ибо уста их были заграждены стараниями их противников...
И вот, под гром Балканской войны, под свист и шипение имеборческих пасквилей, при позорном молчании богословских журналов, шли споры по вопросу, работа над которым составляет церковное послушание нашего времени, и отрицание которого обнаруживает, "коего духа" отрицатели.
Внешняя же история споров такова.
Вероятно, не всем читателям известно, что дух древнего отшельничества Фиваиды и Сирии, - дух так мало подходящий к нынешнему деловитому веку, вовсе не умер, но жив и действенен даже доныне. Северный и южный склоны Западного Кавказа процветают многочисленными отшельниками, живущими то в одиночку, то по два, по три на значительных друг от друга расстояниях. Среди них один из наиболее видных представителей (если не прямо самый крупный) - схимонах Иларион. Этот-то 80-летний старец и послужил поводом к всестороннему обсуждению существеннейшего вопроса нашего времени.
Прожив 21 год на Старом Афоне, он, с благословения старцев, решил посвятить остаток дней своих отшельническому созерцанию, и в течение многих лет подвизался на северном склоне Кавказских гор. Достояние своего духовного опыта он изложил в книге "На горах Кавказа" по литературной форме представляющей собою жизнеописание автора и некоторых других кавказских отшельников, а по существу - раскрывающей основы умного делания, то есть излагающей учение об "Иисусовой молитве". Опираясь на древних отцов и из современных церковных писателей в особенности на о. Иоанна Кронштадтского и на епископа Игнатия Брянчанинова, схимонах Иларион выясняет в своей книге, что спасительность молитвы Иисусовой - в привитии сердцу сладчайшего Имени Иисусова, а оно Божественно, оно - Сам Иисус, ибо Имя неотделимо от именуемого[1].
Эта книга, пропущенная духовною цензурою, которая не нашла в ней ничего предосудительного, и одобренная многими тружениками духовного делания, однако, осталась малоизвестною в широких кругах церковного общества.