21 апреля. Отряд поднялся на хребет и стал биваком невдалеке от вершины Сай и на несколько верст к северу от места моего вчерашнего наблюдения. Часть отряда рассыпалась по окрестностям в поисках за продовольствием; для поддержки фуражиров было выслано несколько резервов, расположившихся на холмах верстах в пяти от бивака. На одну из близлежащих вершинок взошел главнокомандующий и почти до вечера наблюдал в подзорную трубу за завязывающимися все время вокруг одиночными боями абиссинцев с туземцами.
Местность эту нам называли Дече, жители ее той же народности, что и беру, касси, кира, сай и другие горные племена; они очень воинственны. Ружья на них не действовали так ошеломляюще, как на их соседей, и они с ожесточением отстаивали свое имущество.
Мои ашкеры тоже ходили на добычу и имели жаркое дело. Они с трудом отбилась от туземцев, которые напали на них в одном из ущелий, и уже расстреляли почти все свои патроны, когда, к счастью, подоспела помощь. На бивак они принесли десятидневный запас зерна и пригнали нескольких пленных женщин и детей.
22 апреля. Отряд, состоящий из здоровых и свободных людей полков фитаурари Чабуде, Габро Мариама и каньязмача Дубье, всего около 1000 человек, послан разведать промежуточную местность между горой Сай и Беру. Я присоединился к этому отряду. Зелепукину было легче, и я не боялся оставить его на несколько дней одного. Главные силы должны были ожидать на месте возвращения рекогносцировочного отряда или его донесения о том, где вновь соединиться. Мы поднялись на гребень хребта, тянувшегося к западу от горы Сай. Население здесь густое. На вершине гребня толпа воинов загораживала нам путь. Они, дико прыгая, угрожали нам копьями и отступали перед нами. Около 11 часов дня мы поднялись на одну из вершин. Ночью был дождь; благодаря особенно прозрачному воздуху были отчетливо видны далекие Каффские горы. Я здесь остановился, установил инструмент и стал производить солнечное наблюдение, а затем взял азимуты на видневшиеся вершины. Солдаты в это время частью разбрелись, добывая себе кислого молока или турчи. Солнце было уже почти в меридиане, и я напряженно ждал момента, когда его верхний край перестанет подыматься и вновь начнет отделяться от нижнего края волоска, как вдруг, почти рядом со мной затрубили рога туземцев, раздался пронзительный визг и вой их боевых кликов и нас атаковали. Невдалеке просвистело несколько пущенных из пращи камней, один попал в ножку штатива и чуть не опрокинул инструмент. Абиссинцы начали отстреливаться. Оторваться от инструмента в самый важный момент наблюдения не приходилось, и я продолжал свои занятия при довольно необычайной для астрономических работ обстановке. Туземцы понесли значительные потери и отступили. Мы пошли дальше, а они шли за нами на почтительном расстоянии.
Направо и налево от узенькой тропинки тянулся сплошной ряд усадеб, перемежавшихся с густыми посадками бананового дерева кочо. То и дело между нами и туземцами происходили схватки. В 4 часа дня мы поднялись на одну из вершин, на которой находилась выдающаяся по своим размерам усадьба, а рядом с ней -- священная роща. Вероятно, это был дом местного царька. На широком дворе его мы остановились. Во дворе оказалось четыре больших дома, со спускающейся до самой земли соломенной крышей. Напротив стояли два амбара, из них один на торчавшем аршин на пять над землею срубленном стволе дерева. В середине двора возвышался пирамидальный курган, около сажени высоты, обложенный кругом камнями. На верхушке его лежало несколько угольков, обглоданная баранья косточка и кусочки навоза слона. Двери домов были плотно приперты крепкими толстыми досками. Солдаты, по приказанию фитаурари Габро Мариама разбив их прикладами, вошли внутрь жилищ. Но через несколько мгновений из одного дома выносили уже убитого копьем абиссинца. Оттуда раздалось несколько глухих выстрелов, и из дверей показалась струйка крови... В других, домах никого не было. Я тоже входил в эти жилища, чтобы осмотреть их. Низко пригнувшись, влез я сквозь маленькую дверь. После яркого дневного света внутри ничего не было видно, и только спустя несколько времени глаз стал различать окружающие предметы. Я был поражен тем, что увидал. Казалось, будто находишься не то в древнем храме, не то в каком-то подземелье. Толстые лепные колонны поддерживали потолок. На одной из стен между колоннами висели два больших барабана такой же формы, как и в церквах у абиссинцев. Тут же стояла большая арфа и лежало несколько железных колоколов и труб из цельного слонового клыка. В середине дома, вокруг очага, стояли три глиняные урны. К основанию их было приставлено по толстой каменной плите. Справа от входа лежала большая воловья шкура, служившая, вероятно, постелью хозяевам дома; слева дом сообщался с коровьим стойлом, где находилась привязанная черная корова. Все было черно, закопчено дымом. Колонны из толстого бревна, оплетенного хворостом, были обмазаны глиной и украшены характерными лепными узорами, такими же точно, как на татуировке туземцев. Внутри корзин, которыми оплетены колонны, находились склады всякого добра, а в урнах лежали какие-то предметы, имевшие, вероятно, для туземцев особое значение. Тут были и зерна кофе, завернутые в маленькие кусочки кожи, и кусочки какой-то смолы, и гладкие камушки, собранные в русле речки...
Жители этой местности той же народности, что и беру, касси, колу, дами, кира, дече и другие горные племена, обитающие по гребню южной части главного хребта. Этот народ уже давно поражал меня контрастом который он составляет с остальными обитателями окружающих областей. Горцы по внешности совсем не походят ни на шуро, ни на гимиро и по культуре, хотя одежда им и неизвестна, стоят несравненно выше шуро и почти на одном уровне с гимиро. Религиозный культ их, судя по виденным мною жертвоприношениям, священным рощам и могилам, находящимся в них, наконец, судя по очагам, окруженным урнами, которые я находил почти во всех домах, должен быть сравнительно высок. Бога они называют Даду -- название это, между прочим, схоже с Деду ["гром" на языке гимиро] и Деда ["небо" на языке сидамо], что мне кажется очень знаменательным. Племена эти совершенно изолированы поселениями негров от остальных эфиопских племен: сидамо, гимиро, кафа и, наконец, абиссинцев. Горцы никогда не слыхали даже не только о существовании абиссинцев, но и о своих, казалось бы, не так далеких соседей -- каффцев, тем не менее в характере, быте и культуре я у них находил массу аналогичных черт, которые давали мне повод думать, что все эти племена родственны между собой [Все эти племена принадлежат, очевидно, к группе сури-сурма-мекан.]. Я встретил у этих диких племен тот же музыкальный инструмент -- большую арфу, как и у абиссинцев, нашел даже доску для игры в гебету. У них, как и у сидамо, и гимиро, и каффцев, существуют жертвоприношения и гадания по внутренностям жертвенных животных. Дома построены так же тщательно и поля обработаны с таким же трудолюбием, как и у гимиро и у сидамо. Все это еще больше утверждало меня в предположении, что вся эта цепь племен, начиная от абиссинцев на севере и кончая горцами на юге, родственна между собой. Быть может, в давние времена все Эфиопское нагорье было заселено одним и тем же народом, но потом с северо-востока пришли семиты и, смешавшись с аборигенами страны, дали существующие разновидности. Семитическое нашествие распространялось с северо-востока к югу и западу, и в этом отношении поразительна та постепенность, с которой сказывается количество семитической крови в различных племенах. Тигрейцы кажутся чистейшими семитами, затем идут шоанцы, наконец, каффцы и сидамо. В гимиро совершенно не замечается семитической крови, напротив, они как будто смешались с неграми, а среди всех этих племен выделяются горцы. Неприступность их гор, удаленность от моря и обособленность их сохранили этому народу чистоту его крови, откуда, мне кажется, следует считать их первобытными обитателями Эфиопского нагорья.
Солнце уже заходило, когда мы стали биваком на берегу ручья. Туземцы окружали нас и не переставали беспокоить. Перестрелка стихала только к ночи. Ожидая ночного нападения, мы приняли меры...
23 апреля. Ночь прошла сравнительно спокойно. Раза два поднималась тревога, но оказывалось, что туземцы просто приходили убирать своих убитых. На рассвете мы выступили и стали подниматься на гору Кастит. В 9 часов утра мы были на ее вершине, возвышающейся на 2600 метров над уровнем моря. Дул сильный ветер, было только + 7оR. Моросил мелкий дождик, и полуголые абиссинцы дрожали от холода. Даже у меня, теперь отвыкшего от холода, коченели руки. Погода далеко не благоприятствовала наблюдениям. Только на юге я разглядел гору -- Царский Валик, на востоке -- гору Диме и на западе -- Джашу. В 9 часов утра мы спустились с горы Кастит и пошли на запад по гребню хребта, тянущегося в этом направлении.
Как только солнце пригрело, туземцы опять окружили наш отряд и не давали покоя постоянными нападениями.
В 12 часов дня мы достигли горы Меру. Отсюда каньязмач Дубье, фитаурари Чабуде, фитаурари Габро Мариам пошли со всем отрядом к северу. Я беспокоился о здоровье Зелепукина, да и особой надобности продолжать разведку не представлялось, так как географическое положение хребта Императора Николая II было теперь уже мне известно; поэтому я отделился от отряда и направился прямиком к биваку главных сил. За мной пошли мои ашкеры и несколько десятков абиссинцев. Шли мы до захода солнца, все время окруженные туземцами, и стали на ночлег у подножия хребта к северу от того места, где я накануне производил солнечное наблюдение. Темнело. Я спешил ориентироваться и посмотреть, не видать ли с горы бивака главных сил, и, кликнув своего оруженосца Абто Селасье, направился к ближайшему холму. Один из офицеров, заметив, что я иду в сопровождении только одного оруженосца, последовал за мной. За ним нес щит его двенадцатилетний сын.