12 часов провел я за этот день на седле и ничего не ел за целые сутки. Не знаю, поэтому ли или почему-либо другому, но я был в каком-то мечтательно-философском настроении духа: скольких жертв стоило покорение этого края, и верхом насилия и несправедливости представлялось оно мне. Конечно, всегда жертвами оплачивается новый фазис в истории народов. Но справедливость мировая и индивидуальная совершенно различны между собой. Убийство остается для нас всегда убийством, с какою бы целью оно ни совершалось, и оно в особенности безнравственно по отношению к этим мирным, трудолюбивым людям, никогда не с делавшим нам зла, у которых мы теперь отнимаем насильно их землю, пользуясь превосходством нашего оружия...

Узенькая тропинка круто поднималась в гору. Я шел по ней, как вдруг впереди, в нескольких шагах от меня, показалась фигура туземца, несшего что-то на голове, с длинным копьем на плече. Он тоже поднимался на этот гребень, но с противоположной стороны. Неожиданно увидав друг друга, мы оба остановились. Под влиянием своего настроения я даже не думал о том, чтобы предпринимать против него какие-либо агрессивные меры. Мне казалось немыслимым, чтобы он сам стал меня атаковать, ведь за мной шли два человека с ружьями... На мне была шашка, но я и не собирался вынимать ее из ножен, мой же револьвер Маузера, который я в походе всегда носил на поясе, на этот раз остался в кобуре седла, так как оборвался ремень, на который я его пристегивал. Каково же было мое удивление, когда, вместо того чтобы бежать, мой противник мгновенно скинул с головы ношу и бросился на меня с копьем. Я выхватил шашку и крикнул своим людям, которые были еще внизу и не видали происходящего: "Белау [Валяй, бей!]". Туземец остановился шагах в 10 против меня, направив в меня копье, заставляя конец его быстро дрожать, выбирал момент для удара. Я ждал, что вот трянет выстрел и мой безумный враг повалится мертвым, но выстрела не было... Видя, что я жду с шашкой его удара, туземец, по-видимому, не решался колоть или бросить в меня свое копье... Вдруг он быстро нагнулся и, схватив большой камень, с силой бросил в меня. Я успел наклониться, и камень пролетел над головой. За первым камнем последовал второй, третий!.. "Белау, белау!" -- кричал я солдатам, но они что-то возились в нескольких шагах за мной и не стреляли. Повернуться же самому и взять свое ружье значило бы подвергнуть себя верной гибели. Наконец грянул выстрел -- стрелял офицер. Второпях он промахнулся. Абто Селасье тоже выхватил шашку, и мы бросились на туземца... Одновременно раздался второй выстрел офицера в упор, и наш противник повалился на землю... Он долго еще корчился, оскалив зубы, с отвратительной улыбкой на лице.

Во время последней схватки он с такой силой ударил в одного из нас копьем, что пробил насквозь кожаный щит, вовремя подставленный под удар оруженосцем офицера.

Странное совпадение обстоятельств. Мой револьвер, который я всегда носил на себе, оказался именно сегодня в кобуре седла. Абто Селасье первый раз нес за мной трехлинейную винтовку; она была заряжена, и затвор был на предохранительном взводе, а Абто Селасье не умел перевести его на боевой взвод. У другого моего ашкера попался толстый патрон, который застрял наполовину в патроннике и не подвигался ни вперед, ни назад. Но страннее всего то, что за несколько дней перед этим происшествием я видел сон, который в общем повторял картину сегодняшнего боя, и я тогда же рассказал его Зелепукину.

Мы вернулись на бивак. Копье туземца мы захватили с собой; видно было, что оно было уже не первый раз в бою: на конце его были недавние следы крови, вероятно абиссинской. Мое мечтательно-философское настроение совершенно рассеялось. Война есть война, а не турнир, и чем с большим превосходством собственных сил можно победить врага, тем лучше.

24 апреля. Ночь прошла довольно спокойно, к полудню мы присоединились к главным силам, и дорогой наши ребята запаслись на несколько дней зерном. Зелепукин поправлялся. Мой маленький Васька радостно выбежал ко мне навстречу и издали уже кричал мне: "Здравия желаю ваше высокоблагородие!"

26 апреля. Всю ночь не прекращалась пальба -- последние почести, которые отдавались умершим в эту ночь воинам их друзьями и товарищами. Новая болезнь сильно распространялась среди солдат.

27 апреля. Я был очень нездоров. Тоже заболел новой болезнью и к вечеру слег. У меня был сильный жар и ломило голову, глаза слезились и болели, горловые железки немного опухли. Узнав о моей болезни, рас Вальде Геортис немедленно прислал ко мне одного из своих ашкеров -- Лыдж-Абабу, который, оказывается, лечил странную неизвестную болезнь, выучившись этому от арабов в северо-западных низменных областях Абиссинии около Кассалы. Лыдж-Абаба осмотрел мне горло и, прощупав мизинцем горловые железки, крепко надавил на них; оттуда вышло немного гною, смешанного с кровью. Затем он дал мне прополоскать рот и съесть кусок черствого хлеба, посыпанного красным перцем. В этом и заключалось все лечение, но, как это ни удивительно, после этого я сразу почувствовал облегчение и голова гораздо меньше стала болеть. Лыдж-Абаба теперь спаситель нашего отряда; ежедневно к нему обращается масса заболевающих, и громадный процент из них благодаря ему выздоравливает. Случается, что поражены не только горловые железки, как у меня, но и носовые, и он как-то умеет продавливать и их.

Вчера пришло донесение от каньязмача Дубье. Он со своим отрядом ожидал нас в нескольких десятках верст к северу, и мы сегодня утром выступили туда. Ночью был ливень, и речка, которая текла около нашего бивака, обратилась в бурный поток, который совершенно невозможно было перейти вброд. Отряд столпился на берегу речки. Главнокомандующему поставили кресло рядом с самой водой, и мы дожидали спада ее. Часа через полтора уровень стал быстро понижаться, а часа через два переправились отдельные смельчаки, и, наконец, двинулся весь отряд. Нагруженных всяким домашним скарбом баб сносило иногда водой, но вдоль течения поставили цепь солдат, чтобы их спасать. Отряд стал биваком у селения Холки.

28 апреля. Мы перешли в землю Окол и соединились с отрядом каньязмача Дубье. Жители явились изъявить покорность расу, и главнокомандующий отдал по войскам строгий приказ, запрещавший солдатам отлучаться в сторону от дороги, а для предупреждения этого вдоль всего пути поставили ряд застав.