5 мая. Мы перешли к самой границе гимиро. Солдаты прощаются с войной, и те, которым за весь поход не удалось никого убить, прибегают ко всяким правдам и неправдам, чтоб восполнить этот пробел. Среди них даже завелся особый спорт. Когда отряд покидает бивак, они прячутся в шалаши и выжидают, когда придут на оставленное становище туземцы, которых и пристреливают из своих засад. Но это удовольствие охотникам иногда очень дорого обходится, и многие поплатились жизнью.
6 мая. Мы прошли пограничный лес по той же тропинке, по которой перевалили через границу, выступая в поход. Расчищенная нами тропинка местами завалена громадными, вырванными ураганом деревьями, и нам пришлось вновь расчищать ее. Мы вступили в Гимиро, и веселые звуки флейт возвестили жителям о приходе войск. Гимиро выходили к нам навстречу, падали при встрече с pасом на колени, целовали землю и били себя руками в грудь, выражая радость по случаю нашего благополучного возвращения. На бивак прибыл губернатор области Ато-Кассем. Старичок плакал от радости. Мы жадно допытывались от него новостей, но на окраине мало что знали.
Интересные слухи ходили про нас среди гимиро первое время по выступлении. Говорили, будто мы спустились с гор в низменную пустыню, покрытую туманом. Проводники отказывались нас вести, но рас все-таки пошел и погиб со своим войском. Другие утверждали, что всех нас унесло водой.
9 мая. Мы выступили в Чану. Я поднимался опять на гору Бокан. Ночью шел дождь, и утром воздух был удивительно прозрачный; я воспользовался этим, чтобы взять азимуты на дальние торы.
С бивака в Чана я выступил с несколькими ашкерами и двадцатью солдатами Ато-Кассема на охоту на слонов. Зелепукин тоже отправился со мной. Мы шли до полной темноты, спускаясь с западных склонов главного хребта. Тропинка пролегала среди густейшего леса. Когда совсем стемнело, мы остановились в одинокой усадьбе одного каффца. Сам хозяин жил в маленьком шалаше со своей женой и двумя детьми. Дом его был сожжен во время покорения Каффы. Теперь он отстраивал себе новое жилище, которое было уже почти готово: оставалось только покрыть крышу. Шел сильный дождь. Палатки у нас не было, почему мы нарубили шашками банановых листьев, покрыли ими крышу и переночевали в строящемся доме.
10 мая. На рассвете мы выступили. Было очень свежо, сыро, и термометр показывал + 7о. Мы повернули на север и пошли вдоль западных склонов хребта. Переправлялись через р. Мену, которая в этом месте представляет из себя еще незначительный горный ручей, и через другие притоки Собата. К 12 часам дня мы выступили в область Биту и остановились в доме начальника ее, Бита-раши, в урочище Кушоре.
Усадьба Бита-раши окружена банановыми плантациями, и внутри чистенького двора, огороженного затейливым плетнем, стоит несколько небольших домов. Бита-раша, пожилой, высокий, типичный каффский вельможа, вышел сам к нам навстречу окруженный своими слугами и принял меня очень гостеприимно.
Он христианин из числа обращенных миссионером Массаей; в его доме хранится небольшое распятие, подаренное ему Массаей. Бита-раша -- из рода амаро, который всегда тяготел к христианству и один из первых, откликнулся на призыв Массаи.
11 мая. Мы провели бессонную ночь. Нас до того кусали клопы и блохи, что даже привычные к ним абиссинцы и те не могли заснуть, и все время ворочались. Утром мы выступили и направились к лесам, где держались слоны. В 10 часов утра с вершины одного гребня мы завидели внизу, на полянке густого леса, стадо слонов. Мы оставили тут мулов и лошадей, а сами, обходя слонов, стали приближаться так, чтобы ветер дул от них на нас. Лес здесь так густ, что в нем можно пробираться только по слоновым тропинкам. Нас вел Бита-раша и, осторожно ступая, шел впереди, держа свое копье наготове на случай, нечаянной встречи. За ним следовал я, за мной Зелепукин и, наконец, вытянувшись гуськом, шли остальные ашкеры. Когда мы пришли на то место, где раньше видали слонов, их там уже больше не было, и мы побежали по их свежим следам. Перепрыгивая через глубокие ямы, вдавленные ногами слонов, мы перебрались потом через топкое болото, перешли через небольшой хребет и вступили в другой, еще более густой лес. Там царила совершенная тишина, и слоны должны были быть где-нибудь невдалеке. Мы притаили дыхание и бесшумно подвигались... Вдруг каффец остановился и показал мне пальцем на какую-то темно-коричневую массу, которая, как стена, загораживала тропинку всего в нескольких шагах впереди. Было ли это брюхо, грудь или зад слона, я не в состоянии был разобрать. Я боялся, что мои нетерпеливые ашкеры не выдержат и начнут палить, и выстрелил в видневшуюся громаду. Вслед грянули за моей спиной выстрелы Зелепукина и моих ашкеров. Лес загрохотал, затрещали деревья, и все стадо в паническом страхе бросилось бежать. Раненный мною слон тоже бежал и, отделившись, от остального стада, пронзительно ревел в чаще. Мы бросились преследовать. Как вихрь летели мои ашкеры, перепрыгивая через поваленные деревья и кочки, стреляя на ходу. Мы с Зелепукиным сначал тоже гнались за слонами, но вскоре должны были отстать. На одной из тропинок на листве кустов, с правой стороны, попадалась кровь, и я пошел искать, раненого слона; но в лесу было так много слоновых тропинок, что я скоро потерял след. Вскоре я наткнулся еще на одного слона и ранил его, но он тоже ушел в чащу. Издалека доносились выстрелы моих ашкеров, но они вскоре замолкли слоны, очевидно, теперь ушли. Я потерял всякую надежду на удачную охоту и стал возвращаться к тому месту, где оставался мул. До него было еще верст семь. Со мной шли Зелепукин, два каффца и оруженосец Аулале, который на этот раз нес только бинокль. Поднявшись на гребень одного хребта, мы вдруг увидали внизу на противоположной стороне ручья, на перемычке между двумя лесами, все стадо слонов. Оно, должно быть, завернуло назад и теперь переходило из одного леса в другой. До них было шагов 800. Я быстро стал на одно колено и открыл по стаду из трехлинейки частый огонь. Озадаченные слоны на мгновение остановились, затем покружившись вокруг одного большого дерева, ушли обратно в лес. Под деревом остался лежать один слон, a в чаще ревело несколько раненых. Бегом кинулся я с горы к упавшему слону. Но когда мы прибежали, то его уже не оказалось, он ушел. Мы бросились с Зелепукиным по разным тропинкам искать раненое животное. Каффцев я тоже заставил искать, но они ни за что не решались и остались на опушке. Вдруг передо мною затрещали кусты... Треск быстро приближался. Я стал за поворотом тропинки, но через несколько мгновений все смолкло. Слон остановился где-то совсем рядом, притаившись теперь, должно быть, за каким-нибудь деревом и выжидая меня. Тяжело раненные слоны постоянно это делают, и тогда они очень опасны. Я напрягал зрение, чтобы рассмотреть его в густой чаще, и осторожно подвигался по направлению к тому месту, где только что раздавался треск. Аулале тоже шел со мной и вдруг закричал не своим голосом: "Вот он!" Скрывавшийся за большим деревом, шагах в двадцати от меня, слон бросился теперь с ревом стремительно в атаку. Я выстрелил, и он грузно повалился в пяти шагах от меня. Пуля попала в голову. Для верности я выстрелил еще раз, а потом отрубил шашкой по обычаю абиссинцев трофеи -- концы хобота, хвоста и ушей.
Убитый слон оказался самкой, и у нее, вероятно, был детеныш, так как из вымени текло молоко. Я хотел снять фотографию и послал Аулале за аппаратом. Мул был верстах в трех от нас, дорога шла через лес, и Аулале попросил, чтобы я дал ему мое ружье. Я отдал ему трехлинейку и остался с одной шашкой около убитого слона.