И на мой ответ, что у нас давно прошло время веры в существование "буды", королева глубоко убежденным тоном сказала:
-- А у нас до сих пор еще есть.
Прощаясь, я сфотографировал королеву и ее фрейлин, но снимок, к сожалению, не удался.
В тот же день вечером посетил меня Аба-Джефар с многочисленной свитой, прискакав на чудном сером коне, блестевшем богатым серебряным, густо позолоченным убором, с золотой цепочкой на шее.
Король попросил меня показать ему инструменты, фотографии и т. п. и расспрашивал о назначении и употреблении каждого из рассматриваемых им предметов. Больше всего понравилось ему, конечно, оружие: трехлинейная винтовка и шашка, которые он долго и любовно рассматривал.
6 января. Мы выступили в Каффу. Аба-Джефар дал мне на дорогу несколько кулей муки и обещал, выслать в Каффу еще 10, которые должны были составить мой продовольственный запас в дальнейшем походе. Мы спустились с холмов, на которых расположен г. Джерен, и, миновав несколько густозаселенных поселений торговцев и большую базарную площадь, сошли в долину р. Гибье-Каке. В полдень сделали привал на берегу этой реки, под тенью громадной сикоморы, а к вечеру, перейдя верховье реки, стали биваком у подножия водораздельного хребта между реками Гибье и Годжебом.
Вблизи нашего ночлега, у дороги, весело работала толпа галласов. Под воодушевленный, переходящий в неистовство припев: "Ашана, ада, хо, хо, хо" ["Укрепи мед, хо, хо, хо"] -- десяток сильных галласов деревянными вилами, обитыми на конце железом, глубоко вскапывали землю, откалывая в такт песни большие глыбы. Возле группы работавших на земле сидела женщина с большим кувшином в руках, разливая из него пиво в роговые стаканы для присутствующих. Когда мы поравнялись с ними, галласы обступили нас, упрашивая выпить пива. Сначала мне, потом моим ашкерам поднесли по большому стакану, вмещающему более полбутылки. Одного кувшина не хватило, тогда из соседнего дома принесли другой, и, только после того как всех угостили, нас отпустили, напутствуя самыми сердечными пожеланиями. В высшей степени симпатичными показались мне эти дикие, полунагие, замечательно радушные и трудолюбивые люди.
7 января. Мы перевалили через хребет, поросший громадным чудным лесом, населенным множеством птиц и обезьян. Деревья необыкновенных размеров перевиты лианами и обросли красивым белым мхом, свешивающимся с ветвей длинными нитями. Туземцы называют этот мох язаф шебат, т. е. "седина дерева". Дорога была очень оживленной. Непрерывными вереницами встречались носильщики, рослые и крепкие галласы, несущие на головах в Каффу большие мехи с зерном или возвращающиеся оттуда нагруженными кофе и медом. Так как в Каффе после недавней войны ощущался большой недостаток в зерне, то в нее направлялся теперь весь избыток хлеба Джиммы, который обменивался там на кофе и мед. Носильщик за 1 соль [20 коп.] доставляет туда и обратно груз в один-полтора пуда. Идя беглым шагом и делая частые привалы, он легко проходит в день 20 -- 30 верст. Вся одежда носильщиков состоит из маленького кожаного передничка на бедрах, а вооружение -- из кинжала, который они носят на поясе. В руках у них длиннейшие трубки, сделанные из двух полых тростниковых стволов [одного -- короткого, который набивается табаком, а другого -- длинного мундштука], всаженных в полую маленькую тыквочку, наполовину наполненную водой. Этот прообраз кальяна я наблюдал у всех встречавшихся мне доселе галласских племен.
Кроме торговых караванов мы часто перегоняли идущих к сборному пункту солдат раса Вальде Георгиса. Наиболее зажиточные из них отправлялись на войну со всем своим семейством. Несколько осликов везут домашний скарб солдата и запасец продовольствия; жена несет в мешке за плечами кухонную походную утварь; мальчишка-сын или посторонний гнется под тяжестью в полтора раза длиннейшего, чем он, ружья, а сам хозяин, с соломенным зонтиком в руках и саблей за поясом, отсчитывая, вероятно, уже не первую сотню верст, беззаботно и весело идет на труды и лишения, распевая всю дорогу боевые песни. К местному населению собравшиеся в поход солдаты относились довольно буйно. Так, например, они считали своим бесспорным правом отнимать у встречных все съестное. Как ни вопил ограбленный галлас: "Адера Менелик" ["Богом Менелика"], солдат отбирал у него и тыковку меда, и кусок хлеба -- словом, все, что бросалось ему в глаза. Не отставали от своих мужей и солдатки. Мне пришлось видеть, как одна из них, маленькая и тщедушная абиссинка, за какую-то провинность била по лицу здоровеннейшего галласа, который только жалобно причитал: "Абьет, абьет, гофтако" ["Помилуйте, помилуйте, сударыня"].
Этим воинственным духом прониклись и мои ашкеры... В конце концов мне пришлось употребить строгие меры, чтобы смирить их буйные порывы, выражавшиеся, впрочем, в довольно безобидных формах. Так, я заметил, что у всех моих ребят вдруг появились откуда-то соломенные зонтики. На мой вопрос, где они их достали, мне ответили самым простодушным тоном: "Нам их дали галласы".