Один из дабтаров, обладавший высоким голосом, запевал, очевидно импровизируя, а хор продолжал припев, ударяя в такт в медные побрякушки [Побрякушки эти состоят из ручки, к которой прикреплены две параллельные медные пластинки, соединенные наверху стержнем. На стержень надеты медные кольца, которые, ударяясь о пластинки инструмента при его раскачивании, издают очень приятный звук.], а другой, сидя на полу, аккомпанировал, ударяя ладонями в длинный барабан. Мало-помалу медленный темп песни начал ускоряться, певцы все больше и больше воодушевлялись, удары в барабан участились и усилились, побрякушки замолкли, и раздалось хлопанье в такт в ладоши. Неподвижная вначале группа певцов заколыхалась. Воодушевление перешло в экстаз. Певцы приседали в такт песне, некоторые вышли на середину церкви со своими в человеческий рост длинными посохами, на которые они упирались во время богослужения, и начался священный танец. Плясавшие поднимались на носки, опускались в такт песне, опять поднимались и, вытянув руки, плавно двигались. Глаза их, обращенные к небу, горели... Воодушевление достигало крайнего предела и передавалось толпе; даже спокойное, строгое лицо старика священника оживилось, и сам он стал приседать в такт поющим... Наконец хор кончил. Священник прочитал молитву. Один из дабтаров стал быстро обходить молящихся и назначать им по группам святого, которому бы они молились. Он обошел, таким образом, несколько раз молящихся, пока не были перечислены все святые. Потом, по прочтении отпустительного "Отче наш", все приложились ко кресту и вышли из церкви.
Богослужение произвело на меня неизгладимое впечатление. Темная, похожая на сарай церковь, убогая, нищенская обстановка, но какой экстаз, какая сила веры у этих черных христиан. Какая проникновенная молитва, какое глубокое, трогательное чувство сияет на лицах беззаветно преданных своей религии людей!.. Воображение невольно переносило меня в первые века христианства...
Я сел на мула и, окруженный толпой моих слуг, медленно поехал домой. Было чудное, тихое утро, ярко сияло солнце. Деревья цвели и наполняли чистый, редкий горный воздух ароматами. Как красивы окружающие нас громады гор, теряющиеся в ярко-ярко-синем небе!..
Не успел я вернуться домой, как пришел Гомтеса и просил меня от имени раса пожаловать на большой обед и одолжить ему мой складной стол, стул и столовый прибор. Я ответил, что с удовольствием принимаю приглашение, но прошу не заботиться о доставлении мне европейских удобств, так как я знаю обычаи страны и привык к ним. В 9 часов пришел за мной агафари [камергер], и я торжественно отправился в адераш [столовую], конвоируемый всеми моими ашкерами с ружьями на плечо. Когда я вошел в столовую, занавеска была уже опущена и рас сидел на своем диване и мыл руки. Рядом с ним на ковре с одной стороны сидел дадьязмач Балай, а с другой -- был приготовлен стул для меня. Раса окружали наиболее приближенные слуги. За диваном стоял главный оруженосец раса Ильма, громадного роста, с густой черной бородой, красавец галлас. Напротив, живописно прислонясь к колоннам, поддерживающим крышу, расположились гофмаршал раса азадж Габре и несколько агафари [начальников охраны], художественно задрапировавшись в свои белые шаммы. Они держали в руках хлыстики -- эмблему их власти во время приемов. Перед расом и передо мной поставили две большие корзины, покрытые красными кумачовыми покрывалами. Вереница кухарок, одетых в перехваченные на талии рубашки, принесла множество разной величины горшочков с кушаньями, а главная кухарка, довольно красивая женщина, одетая чище других, с серебряными серьгами и таким же ожерельем на шее, сняла покрывала с наших корзин. Асалафи раса [особая должность, в переводе -- "подающий есть"] опустился перед корзиной на колени и, дав попробовать каждого кушанья принесшей его кухарке, стал вынимать их на ломтиках энджеры и раскладывать перед расом. Асалафи, удивительно красивый юноша чистого семитического типа, происходит из одной тигрейской фамилии: он воспитывался при дворе раса и, вероятно, получит вскоре какое-нибудь более высокое назначение, т. е сотню или полк.
Для меня рас приготовил особый обед, который, по его мнению, должен был удовлетворить вкусу европейца. Вот меню: 1) жареная курица, 2) поджаренные на сковороде тоненькие ломтики мяса, 3) поджаренные на углях бычачьи ребра, 4) афиле [Афиле приготовляется следующим образом. Задняя нога барана освобождается от берцовой и голенной костей, мясо разрезается на длинные тонкие полосы, которые, вися на крайней кости, образуют род метелочки. Мясо опускается затем на несколько минут в кипящий соус, приготовленный из масла, гороховой муки, красного перца и других пряностей, -- и блюдо готово.] -- абиссинское национальное блюдо, 5) скобленое, сваренное в масле мясо и, наконец,. 6) яйца всмятку.
Очень важно приносил Гомтеса -- паж раса -- эти кушанья в маленьких эмалированных чашечках, пряча их под своей полой, чтобы не испортил чей-нибудь дурной глаз, и ставил передо мной на корзину. Я был голоден и, к большому удовольствию раса, ел все с большим аппетитом: и вареное и жареное мясо, и яйца всмятку, и пр.
Когда мы съели наполовину наш обед, за занавеску стали допускаться и другие почетные приглашенные -- командиры полков и старшие офицеры. Наконец нам подали кофе в миниатюрных фарфоровых чашечках без ручек и затем открыли двери, через которые стали входить непрерывной вереницей остальные гости. Чинно, не торопясь, обвернув свои одежды вокруг пояса и ног и держа свободный конец на левой руке, появлялись они и грациозно опускались на пол, располагаясь тесными кружками вокруг корзин, на которых лежало по стопке хлебных лепешек энджеры [несколько ломтиков ее было обмокнуто в перцовый соус]. Скоро обеденный зал наполнился пестрой толпой пирующих. Над каждым кружком обедавших один из слуг, перегибаясь от тяжести, держал по большому куску бычачьего мяса. Всем роздали подлинному тонкому оправленному в слоновую кость ножу. Облюбовав кусок мяса, каждый по очереди вырезал его и ел, весьма ловко отрезая кусочки у самых зубов движением ножа снизу вверх так быстро, что я положительно не понимал, как у них оставались целы носы и губы.
Цепь виночерпиев через весь зал ловко передавала пирующим громадные роговые кубки меда. Появился странствующий певец и, став посередине комнаты, запел под аккомпанемент инструмента, похожего на скрипку [Инструмент этот называется масанко. Сделанный в форме ромба, он обшит кожей и у одного из углов снабжен тонким длинным концом. На масанко всего одна струна, на которой играют смычком. Певцы, насколько я убедился, владеют этим инструментом в совершенстве. Музыкальный вкус абиссинцев совершенно отличен от нашего. Европейская музыка не производит на них никакого впечатления и не нравится им. Они предпочитают свои песни, с неуловимым большею частью для нашего уха мотивом, с бесконечными трелями, переходами из тона в тон. От певца для большого выражения чувства требуется неестественное пение в нос, к которому примешиваются хриплые горловые звуки.], героические песни и импровизации в честь раса.
Зелепукин был в числе приглашенных. Его посадили около дивана раса; перед ним стояла корзина, из которой я перед тем ел. Но, относясь скептически к черным иноземцам, он только недоверчиво поглядывал на предлагаемые ему блюда, совершенно не дотрагиваясь до них. Своим коренастым сложением и мускулистостью Зелепукин производил сильное впечатление на абиссинцев. В особенности он нравился расу, не вызывавшему его иначе, как зохон -- "слон". Поглядывая с нескрываемым удовольствием на Зелепукина, рас спросил меня, все ли солдаты у нас, в России, такие молодцы. Нужно заметить, что у абиссинцев сложилось по их знакомству с итальянцами довольно нелестное мнение о европейских солдатах, именно, что они все тщедушны и малосильны.
Первая очередь обедающих, как только насытилась, встала по знаку агафари и вышла; на ее место тотчас же явилась вторая, за ней третья и, наконец, четвертая. Рас же и его почетные гости все время продолжали сидеть на своих местах, ведя между собою приятную беседу и осушая один за другим маленькие графинчики тзджа [меда]. Подавали также и красное вино -- "бурдо" -- как его называл рас -- и местную, выкуренную из меда водку.