Расу очень хотелось иметь портрет своей жены, и я послал за фотографией. Но визиро наотрез отказалась выйти во двор, говоря, что боится солнца, и я был вынужден снимать ее в комнате, открыв настежь обе двери.
Появление аппарата положило конец торжественной церемониальности приема. Рас соскочил со своего места, вытащил из-за перегородки скрывавшихся там четырех молодых женщин и усадил их рядом со своей женой. Каким симпатичным хлопотуном был он в эту минуту! Как ему, видно, хотелось, чтобы портрет любимой им жены вышел как можно удачнее! Он бегал от нее к аппарату, потом опять к ней, то поправляя украшения на голове, то расправляя складки ее платья. Наконец процедура снимания окончилась. Прежняя скучная натянутость и холодность больше уже не возвращались; молодые дамы не ушли обратно за перегородку, и мы, сидя за графинчиками белого тэджа [меда], весело разговаривали до вечера.
Как только я вернулся домой, от имени визиро Эшимабьет и остальных дам пришли ашкеры и принесли мне несколько корзин с тончайшей энджерой и несколько больших кувшинов старого меда. В ответ на это я послал свою последнюю бутылку шампанского.
Вечером я по обыкновению проявлял снятые за день фотографии, записывал в дневник и болтал с Зелепукиным. Мы лежали, я -- на кровати, он -- на брезенте на полу, и, прислушиваясь к необычайному оживлению, которое господствовало в стане раса, вспоминали далекую родину...
Высоко приподняв полы нашей палатки, мы любовались чудной картиной окрестностей Андрачи. В эти ночи, как только темнело и на безоблачном небе появлялись мириады звезд, на черном фоне гор, окружающих город, загорались те же бесчисленные звездочки, блестевшие гораздо ярче. Это на биваках горели солдатские костры... Со всех сторон раздавались песни, сопровождаемые редкой, но бесперебойной пальбой, которой пирующие выражали свое воинственное настроение. Залетные пули жужжали иногда над самой нашей палаткой.
Не отставали от солдат раса и мои ашкеры. Поужинав и выпив свою порцию меда, они усаживались вокруг костра и затягивали песни. Большей частью это были воинственные импровизации, и содержание их сводилось к восхвалению самих себя и своего хозяина. Запевал Либан своим звонким, красивым голосом, а хор подхватывал однообразный припев: "Гедау! Бэрэханьяу!" ["Убийца, убийца, бродяга пустыни!"], причем один из ашкеров в виде аккомпанемента ударял в такт ладонями в пустую жестянку для воды. В хоре появлялись и женские голоса. Чем дальше, тем все оживленнее шло веселье. Наконец, кто-нибудь вскакивал с заряженным ружьем в руках и выкрикивал полный самовосхваления речитатив -- фокыр, в заключение которого стрелял на воздух. Товарищи успокаивали расходившегося вояку, говоря ему: "Не горюй [айзох], не горюй! Все правда, что говоришь!" -- и прерванное пение продолжалось. Воинственные песни сменялись сатирическими подчас очень остроумными, потом затягивались веселые, плясовые. Мужчины и женщины под веселый припев "Чи-чи-ко! Чи-чи-ко!" изображали довольно недвусмысленные пантомимы, и черный "флерт" вызывал взрывы хохота...
Возбуждение, охватившее Андрачи, было вызвано предстоящей войной. Как к самому радостному празднику, приготовлялись к ней абиссинцы. Видно было, что жажда военного подвига вошла в плоть и кровь этого народа и что, несмотря на всякие беды и лишения, испытанные в прежних войнах, абиссинцы хотя и предвидели большие тягости, но обожали войну. С представлением о войне у абиссинца связана, слава и добыча. Его мечты сводятся к тому, чтобы, убив нескольких врагов, вернуться домой, гордясь своим успехом; жена помажет герою голову маслом, а друзья и родственники устроят ему пир. Он отпустит, себе длинные волосы и заплетет их в косы -- неопровержимое доказательство своей доблести. А какое будет счастье для всего его семейства, если сверх того он пригонит домой тучную корову или приведет пленницу, которая станет носить воду и ходить в лес за дровами, или пленного мальчишку, который до тех пор, пока не вырастет и сам не станет солдатом, будет носить за ним его ружье или щит и пасти его, мула...
20 января. Утром я снял опять всю семью раса, и на этот раз более удачно. В этот же день прибыла из Джиммы давно ожидаемая мною партия муки. Она должна была составить основание моего продовольственного запаса, который я надеялся пополнить в походе. Всего муки было около 50 -- 60 пудов, и ее могло хватить всему отряду на 30 дней, считая по 2 фунта муки в день на человека.
Аба-Джефар кроме муки прислал мне в дар еще корову. Оказывается, что на первом моем биваке от Джиммы, во время следования в Каффу, местному начальнику было приказано предоставить мне дурго, а так как он этого почему-то не исполнил, то был оштрафован на одну корову, которая мне теперь и присылалась в возмещение якобы понесенных мною убытков!..
Выступление отряда было назначено на 24 января, я же решил выехать немного ранее, именно 21-го, чтобы на свободе произвести возможно точную съемку Каффы. Меня назначен был сопровождать переводчик Габру и каффец Ката-Магуда, помощник катамараши.