Недалеко от нашего бивака находился дом известного жреца [бале] Чаны, за которым я приказал послать. Бале скоро пришел и сел у входа в палатку, не решаясь войти в нее, чтобы не оскверниться пребыванием в жилище употребляющего в пищу мясо нечистых животных человека, за какового он почитал европейца. Бале -- молодой, очень красивый каффец, по внешности ничем не отличается от остальных соплеменников. Происходит он из рода Госса, и все его предки, насколько он помнит, были тоже жрецами. Я его о многом расспрашивал, но мало чего добился.
27 января. Мы спустились с хребта к р. Ука [с высоты 2400 метров на 1700 метров над уровнем моря] по искусно проложенной по гребню отрога дороге. Она шла среди густого леса, в котором деревья достигали невиданных мною размеров. Даже кактусы колкуала спорили своей высотой с самыми колоссальными деревьями. В лесу мы встретили много обезьян, но птиц нам не попадалось почти ни одной. Реку Ука мы, перешли по отлично устроенному мосту. Ука составляет южную границу собственно Каффы, и за ней начинаются земли подвластных Каффе племен. Область эта называется Уота. Начальник ее, Уота-раша, встретил, нас на границе своих владений.
Мы остановились биваком около реки, а на следующий день поднялись вновь на хребет. Я взошел на вершину находившейся вблизи горы Бока, или Бокан, откуда с высоты 2714 метров открывался далекий кругозор на юг и юго-восток. Отсюда отчетливо видно, как гребень главного хребта тянется на восток и поворачивает затем на юг. Далеко в дымке виднеются его южные вершины, с которыми я потом ближе ознакомился и узнал их имена -- Кастит, Сай, Уйта, Шаши и др. Еще дальше на востоке возвышается остроконечная пирамидальная вершин" горы Диме, которую Дональдсон Смит назвал своим именем М. I. Smith. На север от нее вырисовывалась другая, еще большая гора, имеющая, форму наискось усеченной сахарной головы. Эту гору мы назвали Я-Менелик-Саганейт [Астрономическое положение обеих этих гор было мною впоследствии точно вычислено. Гора Диме определилась на несколько минут южнее, чем определил ее Дональдсон, не говоря про разницу в долготе, составляющую около 6 минут как для этой горы, так и для устья р. Омо.]. Эти две горы находились по той стороне р. Омо. Видимое направление гребня главного хребта породило во мне первое сомнение в возможности того, чтобы река могла обогнуть его с юга и повернуть на запад. [Дальнейшее путешествие окончательно удостоверило, что вновь открытый хребет отклоняет Омо на юг, заставляя ее впадать в о. Рудольфа, и составляет водораздел рек Нила и Омо.] Гребень хребта покрыт в некоторых частях лесом, а пологие западные скаты его и долины многочисленных направляющихся на запад притоков реки Мену [Река Мена впадает в Собат.] были густо населены. Тут обитали племена гимиро, подразделявшиеся на маленькие, зависимые от Каффы княжества: Каба, Шево, Ишено, Яйно, Дука, Бенешо, Шяро и Шяко.
Народ этот по типу разнится от каффцев. Цвет кожи у гимиро темнее и черты лица грубее. Язык совершенно отличен от каффского и очень труден в смысле произношения. Он изобилует свистящими и зубными согласными; некоторые слоги как бы глотаются. Отличается он также и от языка племен сидамо: кула, конты и других, но говор этих языков схож, и в них попадаются общие корни. Веруют гимиро в бога, называя его принятым от каффцев именем Иер или Иерочи. Существует, впрочем, и другое божество -- Кий, которому приносятся жертвы. Гимиро не признают обряда обрезания. Культура этого народа одинакова с культурой каффцев, так же как оружие и одежда. По характеру они скорее мирный и трудолюбивый, чем воинственный, народ. Дома их построены очень искусно и прочно. Среди домашней утвари попадаются впервые встреченные мною в Абиссинии корыта, сделанные из ствола колкуала. Гимиро глубоко вскапывают кирками свои поля и засевают их хлебами всех родов в зависимости от высоты местности. Скотоводство процветает. Коровы у них очень хорошие, лошадей же совсем нет. Они держат в большом количестве пчел; пчеловодству благоприятствуют богатая растительность и влажный климат.
На вершине Бокана я произвел солнечное полуденное наблюдение и взял азимуты на окружающие горы. Собравшаяся вокруг меня толпа туземцев с любопытством рассматривала и меня, и мой инструмент. Я расспрашивал их о названии окружающих гор, но они знали только ближайшую местность и ничего не могли мне сказать относительно гор, видневшихся на юге, кроме того только, что там живут шуро, т. е. черные. Когда я попросил у них воды, они принесли ее в саженном стволе бамбука.
Спустившись в долину р. Уайна, лежащую на высоте 2000 метров над уровнем моря, мы вступили в густонаселенную область Шево. Реку Уайчу, текущую в болотистых берегах, мы перешли по отлично сделанному мосту, устланному пальмовыми ветвями. По ту сторону реки жители расчищали дорогу для проезда раса. Завидя нас, некоторые скрывались в чащу, остальные же, низко кланяясь, приветствовали словами: "Capo, capo!" [Приветствие это, употребляемое племенем куло, было до последнего времени совершенно неизвестно гимиро, которые переняли его от своих завоевателей-абиссинцев, пришедших из земли куло. Не зная языка друг друга, абиссинцы употребляли в разговоре с гимиро третий язык, наименее понятный для них самих, думая, вероятно, что он должен быть более известен гимиро. Это стремление объясниться с чужеземцами на каком-нибудь наименее понятном для самого объясняющегося языке я не раз замечал и в других случаях; например, наши солдатики-санитары, бывшие с Красным Крестом в Абиссинии, употребляли в разговоре с туземцами французские слова "маршэ", "манжэ" и т. д. Вследствие той же причины абиссинцы, встречая неизвестного им европейца, заговаривают с ним по-галласски.].
Мы остановились на берегу одного из притоков р. Уайны, на месте будущего бивака раса. Для него сооружен целый дворец на берегу ручья, состоящий из нескольких домов, построенных в виде громадных шалашей, окруженных затейливым забором. Во дворце идут деятельные приготовления к приему раса. Гимиро сносят сюда муку, завернутую в банановые листья, и мед, а солдаты Ато-Кассема приготовляют из него тэдж. Одни из них мелко рубят листья гешо [одурманивающее средство, прибавляемое в тэдж], другие разбавляют мед водою в громадных кувшинах и корытах, отделяя от него воск.
Ато-Кассем и князь Шево пришли на мой бивак, привели мне барана и принесли меда и муки. Мед был замечательно душистый и совершенно белый, но есть его днем оказалось невозможным. Как только его внесли в палатку, она наполнилась пчелами, облепившими и тарелку и ложку и летавшими у самого рта. Здешние пчелы сравнительно с нашими очень добры, и от них можно отмахнуться, тем не менее одна из них, сев снизу на ложку как раз в тот момент, когда я клал ее в рот, ужалила мне язык и заставила отложить до вечера мой десерт. Язык сильно распух, и два дня я с трудом мог разговаривать.
29 и 30 января. Два дня мы простояли на месте. Я занимался солнечными наблюдениями, определил широту, проверил хронометр, определил склонение магнитного меридиана и нанес на карту последние этапы моего пути. Отдых был для меня весьма кстати, так как ревматизм в ногах все еще не проходил, а после двух восхожденийна горы Бонга-Беке и Бокан боль значительно усилилась, чему способствовала сырая и холодная погода по утрам. 29 января я ездил фотографировать двух виденных мною накануне повешенных. Они висели уже более года на громадной сикоморе и совершенно высохли. Кожа их местами стала белой, а у одного под мышкой я заметил пчелиный леток: вероятно, в грудной полости у него завелся рой.
На биваке нашем царило большое оживление. Днем ашкеры упражнялись в метании дротика в цель, и попавший наибольшее число раз в знак своей победы шел к цели по спинам лежавших ниц товарищей-игроков. Вечером затевались песни и пляски, во время которых каффцы показывали нам свой боевой танец, очень красивый и напоминающий лезгинку. Танцуют двое, вооружившись копьями и щитами. Один из пляшущих, дико вскрикивая в такт песне, нападает и, направив копье свое в грудь противника, заставляя копье все время дрожать, наступает на него, а тот отступает, парирует щитом удары и затем наступает в свою очередь. Движения танцующих были очень плавны и изящны; они описывали круги, как в лезгинке, а в разгаре пляски проделывали удивительные па, высоко подпрыгивая, бросаясь друг на друга, иногда приседая, как у нас в присядке.