Часов в 5 вечера мы достигли опушки пограничного леса и стали биваком на маленькой поляне. Я поехал вперед, чтобы ознакомиться с местностью. Пройдя несколько верст по едва заметной тропинке среди густейшего леса, мы наткнулись на дозорных шуро, скрывшихся при нашем приближении, и, наконец, [поднялись] на гребень горного отрога, обрывом спускающегося к неизвестной реке. Долина ее и холмы, насколько только охватывал глаз, были густо заселены. Из домов поднимался дымок. Очевидно, там приготовлялась пища. С пастбища возвращался скот, и вид чудных, белых коров раздражал аппетит моих спутников, восклицавших есе время: "Смотри, сколько коров! Какие белые! Эх и коровы!.. Вот так коровы!.." Поля кругом были возделаны. Во всем была заметна тихая, трудолюбивая жизнь мирного народа, и грустно было подумать, что завтра все это будет разрушено... Картина изменится: жители побегут, угоняя свой скот и унося скарб и детей. Будут, наверное, убитые, раненые и пленные, запылают дома, и от них останутся только пепелища. Разве шуро не предвидят этого? Рас Вальде Георгис не раз передавал им через их соседей гимиро совет добровольно покориться. Они знают, что абиссинцы близко: дозорные стерегут все пути, ведущие в их страну. Гроза надвигается, горе, очевидно, близко, неминуемо, и, несмотря на это, накануне его они беззаботно готовят пищу.
Уже смеркалось, когда я вернулся на свой бивак; по дороге попадались мои ашкеры, отправившиеся за водой. По собственной инициативе они приняли при этом все военные предосторожности, и двоих несших воду конвоировали двое других с заряженными винтовками [Вообще я заметил, насколько все обычаи войны и выработавшийся долгим опытом порядок охранения разведок и внутреннего быта в походе вошли в плоть и кровь каждого абиссинца. Еще за несколько переходов до этого, вблизи восточной границы гимиро, они установили сами между собой порядок ночного охранения -- причем часовые становились по краям коновязи -- и сами определяли наказание за недостаточную бдительность, заключавшееся в том, что у виновника отнималось ружье и передавалось другому, не имевшему его.].
Вечером, зарезали подаренного расом быка, и я угостил сборный отряд ужином, 14 офицеров я пригласил в палатку, и мы ели сырое мясо, обмакивая его в красный перец. Мои гости явились с собственными ножами или кинжалами [у некоторых в ножны шашки были вставлены маленькие ножички].
Во время обеда мы установили порядок ночного охранения, ввиду представлявшегося вероятным нападения шуро. На четырех углах бивака разложили костры, а впереди их залегли караулы, по восьми человек каждый. Им было строго наказано стрелять только в крайности и отнюдь не внутрь бивака; собираться в случае тревоги было приказано к моей большой палатке. Наши ожидания, однако, не оправдались, а ночь прошла спокойно...
ГЛАВА VI. ОТ ГРАНИЦ АБИССИНИИ ДО ОЗ. РУДОЛЬФА
4 февраля. Утром моросил мелкий дождь. Гимиро топорами расчищали тропинку, вырубая стоящие по бокам деревья, а абиссинцы, расположившись впереди рабочих, саблями рубили густо переплетенные лианы. Работа продвигалась настолько медленно, что я решил пройти с несколькими своими оруженосцами вперед и, выбравшись на чистое место, произвести некоторые наблюдения.
С трудом подвигались мы по узкой тропинке густого леса, то и дело перебирались через нарочно поваленные неграми громадные деревья. Около получаса мы шли спокойно, никем не тревожимые, как вдруг при переходе через одну из засек, совсем рядом с нами, раздались громкие тревожные звуки рога, заставившие нас остановиться и схватиться за оружие. Щелкнули наши затворы. Притаив дыхание, мы ждали нападения. Напрягая зрение, мы вглядывались в пространство, чтобы рассмотреть в чаще леса противника. В ответ на первый рог раздались вдали другие. Наконец все смолкло, и только слышно было, как почти рядом с нами пробирались в кустах какие-то люди... Мы осторожно двинулись дальше и часа через полтора вышли на опушку, все время сопровождаемые следившими за нами, но не решавшимися напасть на нас неграми. Перед нами расстилалась теперь виденная мною вчера долина р. Ойми. Население ее находилось в эту минуту в полном бегстве. Из домов выходили нагруженные всяким скарбом и продовольствием женщины и поспешно удалялись, угоняя с собой скот. Мужчины частью следовали за своими женами, частью же, расположившись по гребням: горных отрогов, наблюдали за нами. Очевидно было, что увещания раса -- покориться добровольно -- не имели пока никакого успеха.
Часам к 11 окончена была наконец расчистка дороги, и войска хлынули в долину, где и рассыпались в разные стороны, спеша пополнить свой запас продовольствия. Всякие запреты были бы немыслимы и бесплодны, так как на таких реквизициях зиждилась вся продовольственная система похода. Местность покрылась скачущими во всех направлениях абиссинцами, и в усадьбах закипела деятельная работа: из маленьких, приподнятых на сваях над землей клунь солдаты скидывали снопики шэфа и машеллы и тут же на дворе обмолачивали их палками на разостланных шаммах. Некоторые счастливцы находили в домах муку и, радуясь этой находке, торжественно несли ее на бивак. Скоро все идущие к нашей стоянке тропинки покрылись тяжело нагруженными солдатами: кто нес зерно, кто связку соломы для мулов, кто кур, кто гнал барана. Солдаты были довольны и перекидывались шутками.
Бивак раса расположился по гребню отрога, возвышавшегося над р. Ойми. Место моей палатки было впереди ставки раса. По возвращении я зашел навестить его и поздравить с переходом границы. Он был окружен старшими офицерами и составлял приказ по войскам -- ауадж.
Приказ начинался обычной формулой и гласил следующее: "Не отлучайся от своей части без разрешения начальника. Не заходи далеко для реквизиций. Не убивай, если на тебя не нападают. Старайся брать в плен, чтобы добыть проводников. Если встретишь в походе затерявшегося мула, не расседлывай его, но представь со всем находящимся на нем имуществом мне. Виновному в ограблении потерявшихся груженных мулов отрежу руку. Пленных и скот немедленно приводи ко мне".