Сорока ударами в нагарит [литавры] отряд был оповещен о предстоящем объявлении ауаджа, после чего приказ был прочитан перед собравшимися офицерами и старейшими солдатами. Захваченных в этот день пленных и скот собрали и представили расу.
Всех пленных было трое: одна старуха и две молодые женщины, из них одна -- беременная. Все в высшей степени уродливые. Черты лица типичные негритянские. В проколы, сделанные в толстых губах, вставлены маленькие деревянные палочки, зубы торчат вперед, а нижние резцы выбиты. Разрез глаз узкий, белки красноватые; волосы, коротко-остриженные вокруг макушки, отпущены наверху и свиты в висящие пряди, обильно вымазанные смесью глины и масла. На руках и на ногах красуются железные браслеты, в ушах -- маленькие деревянные серьги. Одеты они в две большие воловьи выделанные кожи, из которых одна обернута вокруг поясницы, а другая прикреплена нижним концом к первой и верхними концами перевязана через плечо. На спине, в образуемый верхней кожей мешок, они кладут грудных детей, передняя же пазуха на груди служит им складом всякого добра. Чего только не нашли мы тут у взятых в плен женщин: и продовольствие, и разную хозяйственную утварь, и железные ручные и ножные браслеты, и витые, в виде спиралей, железные украшения, которые они носят на веревочке, повязанной вокруг бедер. Это поясное украшение служит им, вероятно, в некотором роде decolette manches courtes и надевается во время плясок и пиров.
Женщин в присутствии раса допросили, но узнать удалось очень немногое. Тупо и несвязно отвечали они, растягивая слова и отвратительно гнусавя. Рас велел накормить пленниц. Одну из них он оставил проводницей, а остальных отпустил, приказав передать своим соплеменникам, чтобы те шли изъявлять ему покорность, обещая в этом случае полную неприкосновенность имущества и свободу. Пленницы благодарили раса, целуя землю и ударяя себя в грудь руками, и ушли, клянясь исполнить, его волю. Их вывели вместе с захваченным в этот день скотом за пределы лагеря и отпустили на все четыре стороны.
По уходе пленных мы остались с расом наедине. Сознавая тяжесть своего положения, рас не счел нужным скрывать его от меня. Теперь он перешел границу и под его начальством находилась тридцатитысячная армия, оторванная совершенно от базы. Притом армия его обладала лишь самыми скудными подъемными средствами и должна была рассчитывать исключительно на продовольственные средства неизвестного края. Мы решительно не могли предугадать, что ожидало нас впереди: будущее наше было так же неведомо, как малоизвестна нам была цель наших операций -- оз. Рудольфа, которого мы желали достигнуть.
-- Я от заботы не сплю, не ем, не пью. Единственным утешением для меня служит чтение псалтыря, -- сказал мне рас. -- Но как бы это ни было трудно, я выполню свою долг или погибну! -- энергично заявил он вдруг после небольшой паузы и попросил меня помочь ему в выборе пути для отряда.
Я с удовольствием согласился и на следующий же день должен был отправиться с полком фитаурари Атырсье и с Ато-Баю в первую разведку. Атырсье командует полком уаруари и состоит главным фитаурари раса. Место его как в походе, так и на биваке всегда впереди всего отряда. Происходит Атырсье из простых крестьян и выдвинулся благодаря личным боевым заслугам. Он участвовал почти во всех войнах и бывал несколько раз ранен. Я как сейчас вижу его верхом на маленьком белом муле, с длинным дротиком в руках и с засаленной фетровой шляпой на голове, всегда веселого, отпускающего шуточки и оглашающего звонким смехом всю нашу колонну, причем его толстенькая фигура плавно раскачивается.
Совершенная противоположность ему -- Ато-Баю, типичный современный абиссинский царедворец, молодой, красивый, сдержанный, тонкий в разговоре и изящный в обращении. Он служил в детстве эльфинь-ашкером [пажом] у раса Дарги и при дворе его научился от европейцев разным мастерствам. Однажды он собственноручно сделал ружье и поднес Менелику. Пораженный талантливостью мальчика, император взял его к себе, и с тех пор Ато-Баю стал любимцем Менелика, сопровождал его во всех походах, блестяще выполнял возложенные на него тайные поручения и, наконец, получил в управление золотоносную Уалагу, находящуюся на западных границах абиссинских владений и граничащую с Бени-Шангулом -- эмира Абдурахмана. Завязав сношения с последним, он убедил его послать к Менелику посольство с дарами в знак признания над собой его сюзеренитета. Но время для посольства было выбрано неудачно, так как Менелик приготовлялся тогда к войне с Италией, и вопрос о Бени-Шангуле был отложен [Теперь Бени-Шангул завоеван абиссинцами.]. Назначение Баю в богатую золотом и слоновою костью страну возбудило к нему зависть: многие стали говорить, что Баю зазнается, что он дружит с европейцами, обогащается на счет императора и т. п. Наветы произвели свое действие, и император лишил Баю области под тем предлогом, что он приютил у себя бежавшего из заточения родственника. Чересчур уверенный в своем влиянии на Менелика, Баю был дерзок и несдержан, когда негус объявил ему свою волю, и подвергся за это окончательной опале. Он пробыл год в кандалах, заточенный в Анкобере, но затем был освобожден и отправлен в ссылку к расу Вальде Георгису. Теперь уже четыре года, как он находится у раса, с которым за это время успел близко сойтись и сделаться его ближайшим советником во всех делах.
5 февраля. Я еще лежал в постели, когда в палатку вошел Ато-Баю и сказал, что нам пора выступать. Я быстро оделся и, кликнув своих оруженосцев, поспешил на сборное место. Только что начинало светать. Свежо и сыро [+6оR]. Отряд еще спал, и солдаты, закутавшись с головой в шаммы, лежали, как мумии, на покрытой росой трава. Кой-кто, озябнув, возился у потухшего за ночь костра, стараясь развести огонь. Среди общего безмолвия раздавалось далекое заунывное пение разгонявшего свой сон часового да громкий отвратительный рев осла. Мы миновали ставку раса, окруженную кольцом палаток его охраны, затем биваки передовых полков и вышли наконец за пределы лагеря. Полк фитаурари Атырсье был уже в сборе. Солдаты столпились на маленькой полянке, нетерпеливо ожидая выступления. В неподвижной повелительной позе, опершись на длинную трость, стоял фитаурари впереди своих солдат и, обратившись к ним лицом, удерживал на месте свое стремившееся вперед войско.
Не успели мы тронуться, как каждого охватило желание быть впереди других в первом деле своей части, и все неудержимо ринулись вперед. Это было какое-то стихийное, массовое движение, и приказания остановиться в данном случае были бы бесполезны. Фитаурари и офицеры поскакали к узкому проходу среди густого леса и, став здесь поперек прохода, остановили часть. Шум и гам в эту минуту стоял невообразимый. Фитаурари и офицеры удерживали своих солдат, и по щитам передовых градом сыпались удары офицерских палок. Старые солдаты помогали в этом деле офицерам и удерживали прикладами рвущихся вперед товарищей. Когда порядок был восстановлен, мы двинулись дальше. Впереди было 10 человек, составлявших наш головной отряд, за ними под охраной нескольких солдат покорно шла вчерашняя пленная проводница. За нею следовали: я, фитаурари и Ато-Баю и, наконец, полк. Проводнице надели на шею веревку, которую держал переводчик Габро Мариам, громадный, типичный негр. Одиннадцатилетним мальчиком попал он в плен к абиссинцам, выращен и воспитан ими, совершенно освоился с абиссинскими обычаями и теперь относится с глубоким презрением к своим прежним соотечественникам, считая их зверьми и дикарями. Очень часто потом, когда я хотел спросить пленных про их быт, Габро Мариам изображал на своем лице самую презрительную гримасу и говорил мне:
-- Гета [господин]! Зачем вы их об этом спрашиваете? Разве они люди, они звери!