Габро Мариам был в отряде единственным переводчиком языка шуро и поэтому должен был впоследствии сопровождать меня во всех моих разведках, что ему очень не нравилось; он горько плакал, прикидываясь хромым, не переставая выпрашивать себе мула...
Мы направились к видневшейся невдалеке горе Кайфеш, чтобы с высоты ее рассмотреть местность и наметить путь нашей разведки, и в 7 часов утра достигли вершины горы. Открывшаяся перед нами местность представляла из себя систему полого спускавшихся к западу горных отрогов главного хребта. На юго-западе виднелась долина р. Себелиму, впадавшая, вероятно, в р. Мену. К востоку же от высокого хребта находилась, по словам туземцев, большая р. Шорма, или Шорум [вероятно, р. Омо].
Гора и находящиеся к северу от нас ближайшие гребни были покрыты густейшим лесом, составлявшим границу шуро и гимиро. На крайних же участках порубежного леса деревья были повалены, кустарники выжжены [Лес здесь корчуют следующим образом: у корня разводят костер, и, когда начинает тлеть, огонь раздувают до тех пор, пока ствол у основания достаточно перегорит. Тогда дерево валят.], вероятно для посевов или для поселений. К югу от горы Кайфеш местность густо населена. Я взял азимуты на видневшиеся горы, записал названия ближайших из них, которые мне поименовала проводница, и наметил себе отсюда путь для разведки. Мы спустились с вершины и, двигаясь на юго-запад, вступили в очень густо населенную местность. Вблизи от границы частые усадьбы туземцев были окружены высокими плетнями для защиты от случайных нападений соседей гимиро, далее же к югу заборов уже не было. Дома здесь низенькие, крытые соломой и похожие больше на временные шалаши, чем на постоянные жилища. Рядом с домом устроены навесы, в которые загоняется на ночь скот, и небольшие клуни, приподнятые над землей, для защиты от термитов; поля обработаны, но не так тщательно, как у гимиро, и засеяны машеллой [дурра] -- кукурузой, шэфом [поа], дагассой [элевзина], попадались на возвышенных местах и кого и ячмень. Около домов возвышались громадные сикоморы, увешанные ульями. Жители покинули свои жилища. Женщины и дети ушли на юг, а воины, рассыпавшись по гребням окружающих гор, зорко следили за нами, атакуя иногда отделившихся от отряда абиссинцев и партии солдат, возвращавшихся с добычей. Шуро отступали перед нами, и тревожные звуки их рогов извещали население о нашем приближении. В 9 часов утра они неожиданно атаковали нас. Мы только что начали втягиваться в густой лес на дне узкого ущелья, как вдруг раздались боевые клики туземцев и затрещали ответные выстрелы нашего головного отряда. Ближайшие к нему быстро побежали на помощь, и фитаурари Атырсье, собрав несколько десятков солдат, пустил их цепью в атаку на лес. Выбрав затем полянку на холме, с которой, как на ладони, видно было место боя, он остановился там, и к нему стал собираться растянувшийся по узкой тропинке полк. Для поддержки атакующих фитаурари посылал постепенно новые части. Через 10 -- 15 минут после первых выстрелов шуро уже отступали, энергично преследуемые абиссинцами.
Дорога перед нами была теперь свободна, и никакой надобности в дальнейшем кровопролитии не было. Но остановить преследование было теперь не так легко. Фитаурари и мы все кричали увлекшимся преследователям, чтобы они не убивали туземцев, а старались взять их в плен и возвращались к отряду. Но поймать живьем голого шуро, замечательно ловко проходящего сквозь чащу, было очень трудно. Велико было также чувство соревнования -- убить или взять врага в плен в первом бою, -- охватившее преследователей, и так как очень часто за одним шуро гналось несколько абиссинцев, то никому из них не хотелось отдать "приза" сопернику и они спешили друг перед другом пристрелить бегущего.
Чтобы укрыться от абиссинских пуль, шуро взлезали на высокие деревья, но пули находили их и там, и негры, как подстреленные птицы, летели оттуда на землю, а победители радостными, пронзительными криками возвещали товарищам о своей победе. Один старик шуро тоже влез на дерево, но, увидав, что его заметили, быстро опустился на землю и пустился бежать. Несколько абиссинцев бросилось за ним в погоню, но старик замечательно ловко пробирался сквозь густые колючие кустарники, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев... Мы кричали солдатам, чтобы они его не убивали, а взяли в плен, но вопрос, кто именно убьет или возьмет в плен старика, был так для абиссинцев важен, что они, невзирая на наши крики, посылали вдогонку бегущему выстрелы, к счастью для него, неверные. Наконец старик зацепился за лиану, упал, и на него насел абиссинец. Преследовать было больше некого, так как враги, как говорится обыкновенно в абиссинских реляциях, "кто убит был -- убит, а кто бежал -- бежал", и к нам стали возвращаться один за другим победители. В геройском речитативе [фокырате] приходили они повествовать своему начальнику о победе и, выражая ему свою преданность, кланялись до земли, на что фитаурари равнодушно отвечал обычной поздравительной фразой: "Экуан каных" -- "Наконец тебе повезло"... Пленный старик дрожал от недавнего волнения и тупо смотрел на нас своими узенькими красноватыми глазами, недоумевая, должно быть, отчего его до сих пор не убивают. Он был совершенно голый; тело его было сильно поцарапано колючками. Мы успокоили старика, обещали ему свободу, если он будет верно служить нам и говорить правду, и стали его допрашивать. Старик знал только ближайшую местность и показал, что на востоке есть большая дорога, ведущая на юго-запад. Мы дали напиться старику, привязали его за руку к руке проводницы, похоронили убитого солдата и, сделав перевязки двум раненым, отправились искать дорогу. В этом деле мы потеряли одного убитым и двух ранеными.
Старик принадлежал к той народности, которую каффцы называют "шуро", т. е. черные. Сами они так себя не называют, и вообще мне не удалось найти общего для всех этих племен имени.
По типу, языку, религии и культуре шуро отличаются от известных мне до сих пор племен. Черты лица, форма черепа, острый лицевой угол [Зубы у них торчат вперед, а нижние резцы обыкновенно выбиты.], курчавые волосы, узкие глаза с тупым выражением и красноватыми белками -- все это обличает в них негритянское происхождение, но цвет кожи, хотя и более темный, чем у каффцев и гимиро, имеющей каштановый оттенок, дает право считать их за не вполне чистых представителей расы банту, а смешавшихся до некоторой степени с другой, не негрской.
Язык шуро совершенно отличается от языка сидамо и гимиро. Замечательно некрасиво выговаривают они, произнося слова как-то в нос. Веруют в бога Туму, но жертв ему не приносят. Обрезание им неизвестно. Покойников хоронят в сидячем положении, с подогнутыми к плечам коленями, в неглубоких могилах. Жен покупают, платя их родителям выкуп. Богатство шуро выражается в количестве жен. Культура этого народа, благодаря главному свойству его характера -- лени, стоит на довольно низкой ступени развития. Выделка тканей, например, им совершенно неизвестна. Женщины одеваются в шкуры, а мужчины даже и ими не прикрываются, и только некоторые из них обвязывают себе вокруг пояса маленькую шкурку козленка. Вооружены они метательными копьями, небольшими круглыми кожаными щитами [некоторые имеют только 5 -- 6 вершков в диаметре] и деревянными тяжелыми палицами.
Шуро разделяются на множество отдельных племен, управляемых самостоятельными князьками, но начала государственности находятся у них еще в зачаточном состоянии. Быт крайне прост. Занимаются шуро хлебопашеством, но держат также и скот. Питаются преимущественно растительной пищей, употребляя, впрочем, и мясо домашних животных и птиц, но мясо слонов, гиппопотамов и других диких животных не едят и этим отличаются от других, родственных с ними по типу и языку племен, которые не брезгуют никаким мясом. Шуро называют их поэтому презрительным именем "иденич" -- "сыны нелюдей".
Вскоре мы вышли на дорогу, которую отыскивали. Это была довольно узкая тропинка, очень удачно проложенная по гористой местности и утоптанная бежавшими жителями и скотом. В 11 1/2 часов мы спустились в глубокое каменистое ущелье и остановились на берегу речки Килу.