Небо было безоблачно. Время приближалось к полудню, я выслал в сторону видневшихся на хребте и следящих за нами туземцев цепь солдат на случай их нечаянного нападения и стал производить солнечное наблюдение. Остальные абиссинцы обступили мой инструмент, с любопытством глядя на непонятные для них действия; некоторые же старики, видя в этом колдовство фрэнджа, с отвращением отворачивались и плевали. Когда я окончил наблюдения, мы двинулись обратно и в четыре часа дня пришли на бивак. Рас был очень доволен результатами этой первой разведки. Ему представили пленного, которого он приказал одеть в шамму, повязать ему голову красной повязкой и накормить. Старик был в восторге от своей судьбы, разглядывал свою одежду и все время повторял: "Буши! буши!" ["Хорошо, хорошо"]. Недавно пережитое волнение выражалось в нем только неутолимой жаждой. Он пил в дороге у каждого ручья и теперь не переставал просить воды. Старик остался при отряде проводником; пленную же женщину рас отпустил на свободу, подарив ей шамму и повторив ей, чтобы она передавала своим соплеменникам приглашение добровольно покориться.

Я лег спать совершенно больной: меня во время разведки искусали пчелы. Спускаясь с крутой горы по узкой каменистой тропинке я вдруг заметил, что шедшие впереди люди почему-то падают на землю и закрываются с головой шаммами. Не понимая, в чем дело, я продолжал ехать дальше, но не успел я сделать несколько шагов, как меня и моего мула облепили пчелы, и мул как сумасшедший поскакал вниз по тропинке. Я отбивался как мог, но ничто не помогало. Наконец я надвинул каску на уши, положил руки в карманы и предоставил мула самому себе. Он карьером понесся с горы и внизу буквально влетел в кучу спустившихся туда до появления пчел абиссинцев, которые покрыли меня и мула шаммами и отбили насекомых. К вечеру меня сильно лихорадило, голова болела и лицо сильно распухло.

6 февраля. В 5 часов утра меня разбудил резкий звук сигнального, рожка, раздавшийся со ставки раса. Через двадцать минут последовал второй сигнал, извещавший о том, что рас выступает, и по дорожке, проходившей рядом с моей палаткой, хлынула толпа народа. Я вскочил на мула и, оставив Зелепукина с обозом, поспешил в сопровождении своих оруженосцев присоединиться к расу. Поздоровавшись, я поехал с ним рядом. Его чудный мул шел иноходью, и конные -- рысью, а пешие бегом старались поспевать за ним.

Вдоль пути стояли выстроившиеся для встречи командиры полков со всеми своими офицерами и свободными от наряда людьми и в ответ на приветствие раса: "Эндьет уалатчух" ["Как поживаете?"], произносимое его агафари, кланялись до земли, а затем быстро присоединялись к двигающейся колонне, образуя, где местность допускала идти строем, резервную колонну или вытягиваясь на тропинках в длинную непрерывную вереницу.

В авангарде шел полк фитаурари Атырсье, выслав вперед и в стороны разведчиков -- салай. За авангардом шли главные силы, за ними следовал обоз под охраной не находящихся в строю солдат, и, наконец, в хвосте колонны двигался арьергард -- уобо [В арьергард назначался один из полков по очереди и на обязанности его лежало: охранение отряда с тыла; подбирание раненых, больных и отставших, которых сажали в этих случаях на мулов кого-нибудь из солдат арьергарда; оказание помощи отставшим с вьючными животными и непременная доставка их вьюка на бивак, даже в случае падежа животных.].

Мы шли очень быстро по разведанной накануне дороге и быстротой марша головной части достигали сокращения времени, потребного на вытягивание всей колонны, затруднявшееся тем, что по издавна принятому в Абиссинии обычаю все войска поднимаются с бивака одновременно.

Пронзительными криками: "Хид! Хид!" -- "Иди! Иди!" -- подгоняли пеших ехавшие сзади офицеры, и неутомимые, казалось, солдаты, легко, без устали бежали. Замечательно воинственны и красивы были их сухие стройные фигуры! В этом на вид не совсем дисциплинированном войске ощущался удивительный подъем духа и энергия!

Поравнявшись с одним из холмов, возвышавшимся неподалеку от дороги, я отделился от колонны и поднялся на него, чтобы рассмотреть местность. Недолго пробыл я на вершине, и недалеко ушла от меня голова колонны. Но когда я спустился с горки, я очутился среди такой сплошной массы людей и животных, что уже не мог из нее выбраться и только на биваке вновь соединился с расой. Словно бесконечный червяк, тихо извивался следовавший за отрядом обоз. Над колонной высоко поднималась пыль; солдаты, женщины, дети, лошади, ослы и мулы шли вперемежку сплошной массой, и невообразимый стон, в котором смешались рев животных, хохот, крики, ругань, стоял над этой толпой...

Стихийно, неудержимым могучим потоком катилось это людское море вперед, следуя за своим вождем. Воображение невольно переносило меня в далекие времена переселения народов.

Как разнообразны лица и типы! Вот старый, бывалый воин, обросший густой черной бородой, с большим шрамом на лице от полученного когда-то в бою сабельного удара, гонит перед собою маленького тяжело нагруженного ослика. Чего только не навьючили на него: тут и бурка -- "бурнус" солдата, и маленькая его палатка, и два меха, наполненных зерном, и мех с мукой, и всякий иной домашний скарб -- деревянная чашка, в которой месят хлеб, железная сковорода и т. п. Ослик тихо плетется под своей ношей, а хозяин подталкивает сзади и, погоняя, спокойно повторяет: "Хид, вандымье, хид" -- "Иди, братец, иди!"