Но ослу надоело идти, жарко, душно, пыльно, вот он видит в стороне от дороги развесистое дерево и, круто повернувшись, бежит под тень его и останавливается к полному изводу его хозяина, награждающего теперь своего недавнего "братца" палочными ударами и перебирающего при этом весь лексикон абиссинских ругательских слов. За солдатом идет его жена, молодая, красивая абиссинка, и несет на спине тыкву, в которой квасится тесто для хлеба. Мальчишка, родственник или родной сын солдата, несет на плечах связку палок от палатки, ружье и щит.
Рядом с этой группой идет громадного роста солдат -- галлас с мужественным, но диким выражением лица. У него нет никакого обоза: все его имущество при нем. Одежда не скрывает его великолепной мускулатуры. На нем только штаны, шамму же он свернул в комок и подложил под мех, наполненный зерном, который он несет на голове. Из поясного патронташа торчит один или два десятка патронов, за поясом небольшой кинжал, на плечах старый ремингтон, называемый абиссинцами "снайдер".
Вот двигается тэдж-бьет, то есть медоварня раса. Целая вереница женщин несет на спинах в кувшинах, обвязанных красными платками, бродящий тэдж. Носилыщицы весело кокетничают с солдатами, вступают иногда друг с другом в перебранку, острят над товарками и заливаются звонким хохотом. Начальник медоварни едет за ними, закрывши нос шаммой, и имеет такой важный вид, как будто он сам главнокомандующий.
Тут же уот-бьет -- кухня раса. Несколько мулов везут кухонную палатку из черной шерстяной материи и различную утварь. Начальник кухни и главные поварихи молча, с достоинством едут верхами на мулах. Кухарки считаются в отряде самыми большими франтихами. Они разукрашены серебряными ожерельями, кольцами и браслетами. Рядом -- вереница женщин энджера-бьет, то есть хлебопекарни; эти несут на спинах в больших тыквах квасящееся тесто. У них царит такое же веселье, как и у их товарок тэдж-бьета. Вот вьючный обоз раса -- -- целое стадо нагруженных всяким продовольствием мулов, окруженных погонщиками, под надзором начальника обоза -- чинча-шума. Достигнув края возвышенности, дорога сужается и спускается вниз по крутейшему скалистому склону, извиваясь по узеньким карнизам, допускающим движение только по одному. Перед спуском -- целое море людей и животных, а сзади прибывают все новые и новые массы. Растущая толпа походит в эту минуту на бурную, полноводную, неожиданно запруженную реку. Казалось, что беды не миновать, т. е. стоит только задним слегка надавить на передних, ожидающих на краю обрыва очищения места, и они полетят в пропасть. Но, к моему глубокому удивлению, этого не случилось и предоставленная самой себе толпа, оказалась дисциплинированной. Все шумели, но порядок оставался образцовым, и каждый старался поддерживать его. Чуть только кто-нибудь протискивался вперед, на него тотчас же сыпались со всех сторон крики и заклинания: "Ба Вальде Георгис Амлак! Ба гора!" ["Во имя бога Вальде Георгиса! Во имя теснины!"] -- и виновный останавливался, ибо иначе товарищи употребили был против него силу. Трудный спуск был пройден благополучно, без всякого несчастья; я, например, даже ни разу не был прижат. Впервые видел я такую сознательность и разумность толпы, что не могло не поразить меня и заставить глубже вглядываться в кажущийся беспорядок абиссинского войска.
Мы перешли вброд небольшую речку Килу, и звук рожка известил нас о том, что голова колонны стала на бивак. На одной из полянок забелела палатка раса. Направление фронта указывалось стороной, куда был обращен вход в нее, и, ориентируясь этим, командиры полков разбили свои ставки, а по ним расположились установленным порядком их части. Впереди палатки раса была разбита моя. Налево от меня остановился дадьязмач Балай, направо -- Гета-Уали, впереди начальник охраны -- агафари Мэнтырь, а рядом с ним -- литаврщики, начинавшие тотчас же по приходе на бивак соответствующий "бой". За первой большой палаткой раса, служившей ему столовой и приемной, находилась вторая, меньшая, с двойной крышей, в которой помещалась, спальня. За ними раскинулись разные отделы походного хозяйства раса: тэдж-бьет, энджера-бьет, уот-бьет, ceгa-бьет, гымжа-бьет [медоварня, хлебопекарня, кухня, мясная, кладовая], его мулы и лошади, на коновязи и т. п. Тут расположился секретарь раса и Ато-Баю. Ставку главнокомандующего окружали палатки его охраны. По приходе на [?????] бивак часть солдат рассыпалась по окрестностям в поисках за фуражом или продовольствием, находя в то же время удобные места для пастбища и водопоя. Мулы, как только расседлывались, пускались пастись, и командиры назначали дежурные части, располагавшиеся на некотором расстоянии вокруг бивака. Когда я прибыл на бивак, рас в своей палатке читал положенные утром по случаю постного дня [среды] псалмы и молитвы. Около его ставки сидели офицеры, дожидаясь обеденного времени: "когда тень человека будет длиной в 7 ступеней", так как в пост разрешалось есть только после полудня. Главнокомандующий через своего агафари просил меня отправиться немедленно на разведку дороги для завтрашнего дня, а перед выступлением приглашал прийти выпить рюмку водки. Я вошел в палатку. Рас, сидя поджавши ноги на кровати с книгой на коленях, вполголоса быстро читал псалтырь. Не отрываясь от чтения, он поклоном ответил на мое приветствие. Геразмач Земадьенах подал мне рюмку водки ["скипидарки", как мы ее называли с Зелепукиным] и, когда я пил, закрыл меня полой своей одежды. Мы простились затем с расом так же молчаливо, как поздоровались, и я отправился на разведку.
В 11 часов дня мы выступили и стали подниматься на гребень возвышенности. В то время как я остановился здесь, чтобы произвести полуденное солнечное наблюдение, рядом со мной завязался бой между отделившимися в сторону нашими солдатами и внезапно напавшими на них шуро. Абиссинцы скоро отбили нападение, потеряв одного убитым и двоих ранеными. Убитому одно копье пронзило горло, а другое -- грудь. Мы оставили при нем нескольких человек для погребения, сами же двинулись вперед.
Местность оказалась дальше еще гуще населенной, но жителей совсем не было видно. Они ушли в глубь страны, угнав свой скот, и только воины издали следили за нами. В 5 часов вечера мы вернулись на бивак.
Рас встретил меня вопросами: "Нашлась ли дорога? Винтил ли ты солнце?" [так называл он солнечные наблюдения] и "Много ли осталось нам идти градусов?". На последний вопрос мне пришлось ответить, что впереди у нас столько же пути, сколько было накануне. Действительно, мы прошли за сегодняшний переход не более 10 верст к югу, да с такой большой армией и невозможно было продвигаться быстрее. Тридцатитысячное войско при 10000 животных должно было направляться по узкой тропинке, допускающей идти только по одному, отчего приходилось растягиваться на 5 -- 7 часов пути. Самое большее можно было делать двадцативерстные переходы, но в этом случае арьергард приходил бы только к вечеру. Очевидно, при таких условиях нам немало нужно было времени, чтобы достигнуть оз. Рудольфа.
Солнце заходило, и наступило время вечерней молитвы. Перед входом в палатку на разостланном коврике стал главнокомандующий, обратившись лицом на восток, рядом с ним -- отрядные священники, а за ним полукругом -- его приближенные. Один из мальчиков -- пажей, став перед молящимися, вынул из кожаного футляра образ и бережно снял красный шелковый платок, которым он был обернут. То была икона богоматери, московской работы; при виде ее все поклонились до земли. Началось молебствие, называемое Удасье Мариам, то есть славословие богородицы; священники про себя читали установленные молитвы; большая часть присутствующих знала их наизусть и шепотом повторяла за священниками. Час молитвы был временем, когда у ставки раса вступал очередной ночной караул, прибывший в середине молебствия в полном составе и боевом вооружении. Поклонившись до земли расу, караул стал фронтом против его места. Суровые лица солдат, вдохновенный взор раса, тихий шелест ветерка в густой листве громадной сикоморы, смешивавшийся с шепотом его молитвы... В конце молебствия один из дабтаров обошел несколько раз молящихся, назначая каждой группе имя святого, которому она должна молиться, затем священник прочел отпустительное "Отче наш" и молебствие окончилось.
Чудное впечатление производила эта молитва. Словно на корабле, затерявшемся в беспредельном океане, казалось, были мы с отрядом среди этих неведомых земель... Кто из нас здесь останется, кто вернется?..