Когда наш ужин приблизился к концу и казначей раса, начальник гымжа-бьет [кладовая], подал нам кофе [Сохранение кофе и заваривание его лежит всегда на обязанности казначея.], сели ужинать приближенные раса, сначала старшая его свита: Ато-Баю, каньязмач Алемнех, агафари Мэнтыр, геразмач Замадьенах и другие, а после них уже и остальные приближенные и, наконец, зльфинь-ашкеры [пажи].
Невдалеке забили в литавры обычный вечерний бой. Далеко раздававшиеся глухие минорные звуки должны были, по мнению абиссинцев, устрашать неприятеля. Угощение кончилось; мы допили наши графины с мутным неперебродившим тэджем, казавшимся нам в походе верхом совершенства, и, прослушав послеобеденную молитву, прочитанную аба Вальде Мадхыном, простились с расом и разошлись по своим ставкам.
Около выхода из палатки меня ожидали пришедшие за мной ашкеры, и, конвоируемый ими, я вернулся на свой бивак. Один из пажей по приказанию раса освещал мне путь факелом.
Дома меня ожидала еще работа. Надо было записать свои наблюдения в дневник, нанести на карту сегодняшний маршрут, разрядить и зарядить фотографический аппарат, и только в 11 часу мне удалось лечь спать.
7 февраля. В 5 1/2 часов утра мы выступили и вытянулись в обычную походную колонну, сделав пятнадцативерстный переход, мы стали биваком на плато, составляющем водораздел рек Себелиму и Килу, вблизи поселений шуро. Палатку раса разбили в тени громадной сикоморы, а на ветвях ее устроили площадку и приспособили к ней лестницу. Отсюда рас рассматривал в подзорную трубу местность. По прибытии на бивак я отправился по приказанию раса на разведку с очередным полком каньязмача Алемнеха. Меня сопровождали, как и накануне, Ато-Баю, Габро Мариам и пленный старик. В этот раз он нес на руках своего внука, с которым ни за что не хотел расставаться. Местность имела тот же характер, как и накануне, и была так же густо населена, но жителей мы нигде не видели -- и нам попался на дороге только один мертвый, совершенно голый громадный шуро, умерший от огнестрельной раны во время бегства. На нем были медные и железные браслеты, и рядом лежали копье и щит.
К 4 часам вечера мы вернулись на бивак. Меня ожидало по обыкновению немало больных и раненых; одного очень тяжело раненного принесли на носилках. Он отправился накануне за добычей и с несколькими товарищами отдалился в сторону от бивака. Шуро напали на них из засады и одного убили. Другому копье вошло в спину и вышло в живот около пупа. Раненый, однако, не потерял сознания, сам вынул копье и продолжал отстреливаться до тех пор, пока к нему не подошла выручка. Рана оказать очень тяжелой; из ее выходного отверстия торчали наружу кишки, с кулак величиною, и были так зажаты краями раны, что для вправления их обратно необходимо было бы продолжить разрез. Но это было бы совершенно бесполезным и к тому же могло повести только к нареканиям, будто человек умер от моей операции. Я засыпал рану йодоформом и перевязал. Раненый сильно страдал, но не издавал ни стона, ни жалобы. Он, видимо, не сомневался в исходе своей раны и спокойно ожидал смерти. Умер он только на следующий день.
В этот день мы захватили несколько женщин, таких же уродливых, как и взятые в плен раньше, губы у них тоже были проткнуты. Одна из пленниц была женою местного царька, и у нее за пазухой нашли какую-то лепешку, похожую на кусок затвердевшей золы. Оказалось, что это соль, которую шуро выменивают за скот у племени дулумэ, обитающего вблизи р. Шорма, или Шорум [Омо]. Соль здесь очень дорого ценится и имеется только у богатых, употребляющих ее как большое лакомство. Дулумэ приготовляют эти лепешки из золы какой-то травы, смешивая ее с водой [Подобный способ добычи соли известен и в земле Гофа.].
Перед заходом солнца я производил солнечное наблюдение для определения часового угла. Рас полюбопытствовал посмотреть, как "винтят солнце", и его конвой толпой обступил мой инструмент. Я показал Вальде Георгису солнце, которое удивило его своим быстрым прохождением через волосок, и даже прочел маленькую лекцию по астрономии, объяснив установку инструмента по уровням, значение отсчетов, годовое и суточное вращение Земли и пр. Он меня очень внимательно слушал и большую часть того, что я говорил, пересказывал по-своему окружающим, а те от удивления только быстро щелкали языком "Ць, цъ, ць, ць!" -- и издавали другие, выражающие удивление восклицания: "Ойёугуд. Ытжыг!" и т. п., усиленно порываясь к инструменту, чтобы увидеть, как это в трубе ходит небесное светило.
С закатом солнца совершена была обычная вечерняя молитва, после чего я, поужинав дома, занялся проявлением фотографических снимков.
К ужину рас прислал мне чудного белого душистого сотового меда, и это послужило поводом Зелепукину следующим образом оформить давно уже, вероятно, занимавшие его мысли: