29 марта. В лагере утром все было готово, и охотники уже начали переправляться на ту сторону в двух добытых вчера челноках. Они были долбленые и очень валки. Люди садились по шесть человек, держась руками за борта, ногами обхватывая впереди сидящего. На корме стояли опытные лодочники раса племени куло, живущие на берегу Омо, и гребли длинными веслами. С озера дул сильный ветер, поднявший волнение на реке, и волны хлестали через низкие борта челноков. Переправилось около ста человек, которых с этой стороны должна была поддержать тысяча ружей. Последними переехали я и Ато-Баю с флагом, прикрепленным к длинному древку. Флаг привязали к верхушке большого дерева и с той стороны отсалютовали ружейным залпом и боем литавры.
По водружении флага мы с Ато-Баю возвратились обратно, а солдаты рассыпались по густонаселенному берегу, и раздававшиеся время от времени выстрелы показывали, что они делом подтверждали слова раса, убеждавшего туземцев добровольно покориться. Охотники собрались к обратному переезду только к заходу солнца и тем же порядком возвратились на нашу сторону. Рас не предпринял на той стороне никаких более серьезных операций, так как его владения оканчивались на правом берегу р. Омо.
К вечеру мы торжественно водрузили флаг у устья реки. По сигналу раса отряд выступил в резервной колонне к берегу озера. Каждый чин отряда, не исключая и раса, нес на плечах по два камня. На одном из холмов, на самом берегу, мы остановились и из камней сложили высокую кучу. Посредине утвердили столб [12 аршин высоты], связанный из нескольких стволов, и на конце его зашелестел шелковый зелено-красно-желтый абиссинский флаг. Тогда отряд выстроился покоем против флага тылом к озеру. На противоположной стороне лицом к озеру стал главнокомандующий и его свита, а за ним литавры, флейты и трубы. Рас взял в руки ружье. Все замолкло. Все глаза устремились на главнокомандующего, и войска с напряжением ждали его первого выстрела. Минута была торжественная. Впереди блестело озеро, то самое, давно желанное озеро, к которому мы так долго и неуклонно стремились. Направо тянулась низменная степь, а там далекие горы, налево -- густой прибрежный лес р. Омо. И на этом фоне ярко выделялся фронт абиссинских войск. Пестрели шелковые рубашки, звериные шкуры, золотые и серебряные украшения, и развевались абиссинские знамена. Наконец выстрел грянул, и пять тысяч абиссинских ружей отсалютовали новым владениям Менелика и вновь водруженному его флагу. Забили литавры, затрубили трубы, засвистели флейты, раздались боевые песни... Умиленный рас Вальде Георгис обнял меня, и я его горячо я от души поздравил.
30 марта. Отряд выступил в обратный путь. Я отделился, намереваясь подняться на гору Курас, которая возвышалась на южной оконечности горной цепи, тянущейся в нескольких десятках верст от правого берега реки. Я хотел произвести оттуда наблюдения и связаться с вершинами находящегося на севере хребта, который должен был быть оттуда виден. По случаю переутомления отряда сопровождали меня только два моих оруженосца -- Абаба и Аулале. Раса я не предупредил о моем намерении, зная, что он не согласится отпустить меня одного без конвоя. Мы выступили в 4 часа утра и быстро направились по равнине. Местность сначала была очень ровная, и я иноходью ехал на моей чудной мулихе, а Абаба и Аулале, первый с трехлинейкой и универсальным инструментом в руках, а второй со штативом, бегом поспевали за мной. Скоро взошло солнце; сделалось жарко, да и дорога стала трудней: рыхлая, размокающая во время половодья почва дала повсюду глубокие трещины; мул оступался каждую минуту. Мы пошли тише. Около 9 часов утра невдалеке от нас послышался из кустов разговор. Мои ребята кинулись туда и наткнулись на десяток туземцев с семьями; они только что зарезали большого барана и свежевали его. Застигнутые врасплох, туземцы бежали во все стороны, а мои ашкеры бросились за ними. Мой мул, который не мог бежать быстро благодаря трещинам почвы, отстал от ашкера. Это было, впрочем к лучшему, так как вскоре туземцы, заметив, что абиссинцев только двое, остановились и стали заходить моим ашкерам в тыл и только при моем появлении окончательно бежали. Абаба поймал наконец туземца, вооруженного копьем, щитом, луком и стрелами, а Аулале -- его жену с грудным ребенком. В этом случае они показали себя молодцами, так как поймать вооруженного, хотя и бегущего, может только храбрый человек. Гораздо легче и соблазнительней застрелить его из ружья... Что касается до Аулале, та он преследовал совершенно безоружный, с одним только штативом от инструмента на плечах. Пленные были в полном отчаянии. Мужчина жалобно мычал и вытягивал руки вперед, повернув их ладонями вверх, а женщина выдавливала себе из груди несколько капель молока на ладонь и протягивала мне, умоляя о пощаде. Ребенок ревел. Маленькая собачонка, оставшаяся верной своим хозяевам, вертелась вокруг нас и заливалась лаем... Мне пришло в голову воспользоваться нашими пленными как проводниками, и я стал их успокаивать как мог, показывая на видневшуюся впереди гору и объясняя знаками, что хочу идти туда и потом отпущу их на свободу. Они, кажется, поняли и перестали трепетать... Мои ребята взвалили на них свою ношу -- инструмент и штатив, и мы двинулись к горе.
Пленные были из племени тургана. Мужчина высокого роста, с довольно правильными чертами лица, прямым носом, совсем не похожим на негритянский. Губы не особенно толсты, глаза умные, выражение лица открытое. Он обрезан, и бедра нататуированы мелкими крапинками. На плечи накинута черная шкура козленка, свешивавшаяся с плеч назад и составлявшая всю его одежду. Волосы сплетены в длинный, свисающий до самых плеч шиньон, немного напоминающий прически в семидесятых годах наших дам, которые носили волосы в шелковых сетках. Конец шиньона овит в торчащий назад хвостик, на макушке были страусовые перья.
Его спутница была молодая, очень стройная и сравнительно красивая женщина. По типу похожа на сомалийку. Вокруг ее бедер обвернута воловья шкура. На руках железные браслеты. Волосы коротко острижены, только на макушке оставлен небольшой хохол. Губы у нее не проткнуты, как у женщин иденич, и передние резцы не выбиты. Около 10 часов мы достигли подножия горы и стали взбираться по усыпанному застывшей лавой и камнями подъему. Вскоре я принужден был слезть с мула и, оставив при нем одного из ашкеров, направился дальше пешком.
Солнце как-то особенно пекло в этот день. Подъем оказался трудным и очень крутым, усыпанным мелкими камнями; скаты его поросли густым колючим кустарником. С трудом карабкались мы, то и дело оступаясь, падая... На полдороге пленные отказались идти дальше и легли, обнявшись друг с другом. Никакие угрозы не помогали. Они, вероятно, решили лучше умереть, чем идти дальше. Пленный был мне очень нужен, так как только он мог назвать мне окружающие горы,. почему я решил заставить его идти во что бы то ни стало. Я выстрелил из револьвера над самым его ухом и, воспользовавшись его испугом, поднял пленника за волосы. Его ношу я взвалил себе на плечи и пошел вперед. Он машинально последовал за мной. Женщина продолжала лежать, и мы ее оставили. Ребенка отец нес на руках. В 11 часов 15 минут, совершенно измученные, достигли мы вершины горы. Высота ее над уровнем моря -- 1047 метров, высота подъема -- 500 метров. Температура воздуха у подножия была + 34оR, в тени, а наверху + 28о. Полдень уже приближался; надо было кроме наименьших зенитных расстояний солнца наблюсти еще момент наибольшей высоты его и место меридиана. Времени на отдых не оставалось, и я, несмотря на полное утомление, поспешил установить инструмент и приняться за работу. Окончив солнечное наблюдение, я начал наносить на планшет открывающуюся с высоты горы местность, брать азимуты на выдающиеся точки и у пленного стал допытываться названий окружающих гор. За незнанием языка мне, конечно, пришлось объясняться знаками.
Отсюда как на ладони виднелась вся северная часть озера с его тремя заливами: двумя узкими, длинными на востоке, в один из которых, Рус, впадает Няням, и широким заливом на западе -- Лабур, окруженным, как амфитеатром, горами. Этот залив заканчивается на юге высоким скалистым мысом, на котором возвышаются три пика. Я не мог узнать его местного названия и поэтому в честь Васьки, которого нашел в тот день, назвал его Васькиным мысом. Этим мысом заканчивается тянущаяся с запада на восток горная цепь Мору и Накуа [Горы Накуа отмечены на карте Дональдсона Смита приблизительно верно. Горы Мору не значились еще на картах. Западный залив оз. Рудольфа открыт Ботего в 1896 г. и удостоверен Кавендишем в 1897 году. Ни Ботего, ни Кавендиш не нашли его туземного наименования. Пленные племени муругу называли его Лабур. Так же точно назвал мне его теперь пленный тургана. Наименование это [Лабур] есть и у Кавендиша, но им называются горы, находящиеся к западу от Васькина мыса.]. Отдельно от этих хребтов, немного севернее их, возвышается конусообразная, походящая на потухший вулкан вершина, которую пленный назвал мне Эрек. Дальше, на северо-западе, виднеются высокие горы знакомого уже нам хребта, а на западе высится остроконечный пик горы -- Царский Валик. На северо-востоке едва заметны в дымке горизонта вершины: гора Диме [М. О. Smith] и гора Я-Менелик-Саганейт, виденные мной впервые с горы Бока. К югу от них высокий хребет с несколькими остроконечными вершинами, скрывающийся на юго-востоке.
В залив Лабур на северо-восточной его оконечности впадала неизвестная река, и вдоль ее течения навивалась лента зеленых деревьев [Река эта отмечена на карте итальянской экспедиции Ботего и названа там Морицио-Секи.]. Эта река соединяет в себе те русла пересыхающих ручьев, которые мы переходили 11 -- 13 марта.
Вода в заливе поднялась, пo-видимому, на более высокий уровень, чем обыкновенно, так как часть деревьев у устья речки была наполовину затоплена.