Было уже 1 час 30 минут дня, когда я окончил наблюдения и мы стали спускаться с горы. Стоя на ногах или сидя на корточках, мы скатывались по крутому, усыпанному щебнем спуску и в 2 часа дня добрались до того места, где оставили мула. Пленный тоже шел за нами и, жалобно повторяя: "Дулоле! Дулоле!" -- звал свою жену. Но Дулоле не откликалась. Нас мучила жажда. В тыкве осталось еще несколько глотков воды, и мы разделили ее поровну. Тургана из своей части уделил несколько капель ребенку.

До захода солнца оставалось теперь только три с половиною часа, до воды же -- не менее 20 верст, а до бивака -- еще гораздо дальше. Мы с 4 часов утра были в движении и сделали более 30 верст, не считая восхождения на гору. Провизии с собой мы не имели; вода, которой пришлось только стакана по два на человека, была вся выпита, и до самого Няняма мы были и ее лишены. Оставив пленного с ребенком, мы еле-еле подвигались. У Аулале сделались колики. Я посадил его на мула и пошел пешком. Через час он оправился, дальше мы шли, садясь на мула по очереди. На горизонте чернели прибрежные леса, к которым мы и стремились, но они не только не приближались, но как будто удалялись от нас. В 5 часов дня мы сделали пятиминутный привал, и не успел я вновь сесть на мула, как невдалеке из кустов вышло стадо коз и баранов, а за ними несколько десятков туземцев. Сзади доносились голоса еще других. Они, вероятно, удалялись в глубь страны от проходящих вдоль реки абиссинцев.

Положение наше было теперь довольно затруднительно. Туземцы, заметя нашу малочисленность и слабость, наверное, атакуют нас, мы же, сильно утомленные, не могли бы выдержать продолжительного боя, тем более что и вооружение наше было очень незначительно -- всего одно ружье с 30 и револьвер с 10 патронами. Мне показалось, что гораздо выгоднее неожиданно атаковать самому, чем быть атакованным. Не теряя ни одного мгновения, я поскакал на туземцев, и они, пораженные моим внезапным появлением, рассыпались во все стороны и бросились, бежать. Увлеченные моим примером и позабыв свою усталость, Аулале и Абаба бросились также преследовать. Я атаковал вторую группу туземцев, более стойких, впрочем, чем их первые товарищи, и с одним из них даже вступил в бой... Туземцы покинули свое стадо, и наш путь был теперь свободен. Я остановился и стал звать моих ашкеров. Но они не откликались. Я выстрелил, но ответа не последовало. Около 20 минут ожидал я их, крича и стреляя, но они не подавали голоса. Искать их теперь было бесполезно, оставаться дольше -- и, бесцельно и опасно: если они живы, то, наверное, томимые жаждой, спешат теперь напрямик к реке. С тягостным чувством неизвестности, что стало с товарищами, я покинул это место. Мне начали попадаться многочисленные следы скота, направлявшиеся на юг. Тут прошли, должно быть, стада туземцев, которые угоняли их в обратную от абиссинцев сторону. Следы же нашего отряда, который, по моему расчету, я уже должен бы был найти, к моему удивлению, все еще не встречались.

Солнце уже зашло и стало темнеть, когда я вступил в прибрежный лес. К ужасу моему, я наткнулся на следующую картину: на опушке лежал убитый копьем абиссинец и рядом с ним его, лошадь, вероятно, один из разведчиков, отделившийся от отряда. Немного дальше, на скрытой в лесу полянке, валялись на траве правильно разложенные веревочные сетки, натянутые на деревянные рамы для вьючения ослов; тут находился, должно быть, их бивак, который спугнули абиссинцы. В чаще леса я наткнулся на логовище охотников, расположенное под большим развесистым деревом и окруженное густыми кустами. Посреди круглой площадки, сажени полторы в диаметре, место очага, а рядом с ним оригинальная корзинка, аршина в полтора вышиной. Прутики воткнуты в землю и связаны обручами. На пол-аршина от земли устроено дно, в корзинку положены куски сухого дерева и угля.

Густой лес был совсем не таким безлюдным, каким он казался на первый взгляд...

С трудом пробираясь в чаще, я продолжал идти к воде и достиг наконец обрывистого берега Няняма. Напоить в этом месте мула было невозможно, и, прикрепив его поводья к своей шашке, которую я глубоко загнал в землю, я по лиане спустился с высоты нескольких сажен к реке и жадно стал пить ее теплую воду. По той же лиане взобрался опять наверх. Моего мула -- единственного теперь моего товарища -- я нашел, к моему большому счастью, на том месте, где его перед тем оставил, и мои опасения, что какой-нибудь иденич убьет его из засады или он сам оторвется, испуганный случайно зверем, не оправдались.

Я выехал из леса и вновь стал искать следов отряда. Недавно утоленная жажда разгорелась теперь еще в гораздо сильнейшей степени, и тело мое, сухое перед этим, покрылось сплошной испариной.

По пути мне попадались частые овраги; двигаться дальше при этих условиях было невозможно. Надо было выждать луны.

Безлунная черная тропическая ночь была теперь в полной силе своей таинственной красоты. Жутко было чувствовать себя совершенно, одним, затерянным среди неведомой, враждебной земли. Признаков близости отряда не было никаких, и я тщетно старался среди ночных звуков разобрать рев осла. Напрасно... Только слон ломился в лесу сквозь чащу да с реки доносился рев гиппопотама и пронзительный крик ночной птицы... Опустившись на землю и крепко привязав к руке поводья, я прислонился к высокому холму, построенному термитами, и задремал. Усталая, не пившая за весь день мулиха стояла понурив голову, иногда же, почуяв по близости зверя, испуганно храпела и настораживала уши.

Не то на сон, не то на забытье походило то состояние, в котором я находился. Я крепко держал мула, интенсивно прислушивался к каждому шороху, готовый на самую отчаянную самозащиту, но в то же время в моем воображении проходили одна за другой фантастические картины. Это был точно сон наяву... Переносился я и в свою семью, и к своим полковым товарищам; вспоминал мелкие эпизоды жизни, и быль сплеталась с фантазией в непрерывную цепь образов.