Первые слова князя Щ<ербатова> успокоили французов. "Чтобы лутче вам объяснить, -- продолжал князь, -- я сообщу вам, в переводе, сущность Государева приказания ко мне. Вам всем известно, что последовало в Париже. Государь, не принимая все это в уважение, обещает покровительство Свое и защиту всем французам, кои захотят оставаться в Москве. Государь не хочет позволять Себе ни малейшего влияния на ваши чувства и образ мыслей, Он всякому предоставляет в том полную свободу, но воля Его непременная та, чтобы вы не позволяли себе никаких съездов или сходбищ публичных для ознаменования ваших мнений; воля Его, чтобы вы продолжали жить мирно, тихо, занимались вашими домашними и коммерческими делами, не мешаясь в политические, не имели со Францией) переписок вредных или предосудительных для России. Те, кои не согласятся на условия сии, могут возвратиться во Францию, им будут выданы немедлянно нужные паспорты, но, оставя Москву, они уже возвратиться в оную опять не могут; те же, кои, оставаясь здесь и дав требуемые от них условия, оные нарушат, подвергнут себя строгости Русских законов, на сей случай установленных". Чтение князя Щербатова было часто прерываемо одобрительными восклицаниями: у многих из предстоявших, а особенно у женщин, были слезы на глазах. Все, происходившее у князя Щербатова, было нам немедлянно пересказано учителем, гувернером внука моего Долгорукова, Mr. Demangiot. Он человек весьма сведущий, умный и хорошей нравственности.

Замечания достойно, что из 5<00> или 600 человек бывших собравшихся у князя Щербатова, токмо один изъявил желание возвратиться во Францию. Не замечательное ли это дело, что французы предпочитают участь жить между нами, медведями, варварами, -- щастию возвращаться в свою просвещенную, премудрую, благодатную столицу?!! <...>

Переворот, последовавший во Франции, мог всех удивить, гибельные оного последствия внушить к французам омерзение, но что непонятно -- это то, что он находит одобрителей и даже последователей в Германии, где все умы вдруг взбунтовались. Во всех государствах требуют новые постановления: свободу книгопечатания, народные собрания, учреждение народной стражи и т. п. Немцы особенно озлоблены на Русских. Как будто не Русские избавили их в 1813 году от французского ига! <...> Что было бы с Пруссиею и всеми протчими Германскими державами, ежели бы Император Александр в 1812 году ограничил бы военные действия изгнанием французов токмо из России! Неблагодарные немцы это забыли. Пусть же они разделываются теперь с французами как хотят! Пусть они фратернизируют теперь со своими новыми друзьями, преобразователями и защитниками, которые сами дома погибают. Чудовищное новое положение Франции долго продолжаться не может. Не внуки и не дети наши, а сами мы увидим перемену кровавой этой декорации, -- а покуда надобно бы выставить золотыми буквами на всех площадях слова, которые Государь каш произнес недавно пред многими во дворце, вероятно, для всеуслышания и огласки: "Мое намерение твердо взято, я не пролью ни одной капли Русской крови для немцов!" Премудрое изречение! Нам надобно думать о России. И у нас будет, может быть, не без хлопот. Как ручаться, что поляки, подстрекаемые богомерзкими французами, не зашевелятся?

Происшествия в Европе столь стремительны, что трудно за ними следовать и описывать оные. Рушатся последние оплоты Самодержавия. В Вене и Берлине чернь напала на дворцы своих Государей с французскими требованиями. В обеих столицах льется кровь. Кн. Меттерних, сей умный и твердый блюститель политики, действующий к искоренению всех гибельных замыслов, где бы они ни являлись, должен был сложить свое звание и почти бежать из Вены; Прусский Король, с помощию верного своего войска, отразил первые нападения черни, но в Берлин хлынуло из окрестностей, как говорят, до 100/т. вооруженных бродяг, кои обступили войско и содержат Короля пленным в Его дворце. Наследник престола оставил Берлин и набирает войско для освобождения своего брата и Короля! По всему происходящему ясно видно действие тайных обществ, которые всё приуготовляли, и восстания должны были вспыхнуть всюду вдруг, по сигналу Франции. Мы должны Бога благодарить: одна только есть земля, где все покойно и никто не боится за свою собственность: это Россия! Весьма кстати затушили у нас слухи о предполагаемой Эмансипации крестьян. Мало было у нас охотников до оной, а теперь господа эти хвост поджали <...>.

Не знаю, по точному ли было это убеждению значения слова, или ддя шутки, но вот что один московский купец отвечал генералу и сенатору Д.Н. Болговскому, который ему говорил: "А што, батюшка, каковы французы?" -- "Чему же тут дивиться, В<аш>е превосх<одительст>во? Оно так и должно быть. Французы поступают, как им закон новый повелевает: их правление называется Режь-публику! -- ну! они и грабят, жгут и режут всех беспощадно!" <...>

Все иностранные ведомости наполнены грустными известиями. Зараза французская распространяется всюду с непостижимою поспешностию. Все Престолы Германские колеблются. Австрийский Император вынужден был чернию и Студентами обещать конституцию новую, Баварский Король сложил с себя корону в пользу сына своего Максимилиана. Было время, что два приятеля, встретившись, спрашивали друг у друга: "Ну! што хорошего скажешь?", -- а теперь другой вопрос: "Ну! што еще дурного?" Только и слышишь, что ругательства коронованным главам и свержение их министров.

Европа представляет стадо овец, лишенных пастухов и собак, их охранявших, лютые волки их пожирают. <...>

Получа от князя А.Г. Щербатова записку, коею изъявляет он желание иметь со мною переговор, я отправился к нему в то же утро (25 марта). Как скоро я вошел к нему в кабинет, он приказал, чтобы никого не принимали. Посадив меня возле себя на маленьком канапе и притворя крепче дверь в дальную гостиную, князь начал с того, что извинился, что дал мне беспокойство к себе приехать, когда как так мало у меня свободного времяни. "Мне очень было желательно, -- продолжал князь, -- с вами подробно поговорить о многом. Посмотрите, что теперь везде происходит! Короли гибнут, царства разрушаются. Теперь такая минута, что честные люди должны как можно более сближаться и быть в союзе против мошенников, а мы видим, что они не дремлют и употребляют всевозможные средства для ниспровержения порядка всюду. Я знаю, как ваш покойный брат служил, как он был предан Государю, знаю и ваши чувства и усердие, а потому и прошу ваше содействие во всем, что может быть полезно для служения Государя нашего <так!>; сообщайте мне все сведения, кои будут до вас доходить. Я почитаю лишним вас уверять, что все это будет оставаться между нами, Москва предана Государю. Я ручаюсь за ее спокойствие и взял все к тому меры, во всех классах людей. Дух и образ мыслей здесь очень хороши, дурное здесь никогда не родится, а может быть занесено токмо из других мест, и для этого надобно бы вам обратить особенное внимание на корреспонденции. Не худо бы присматривать за этими славяно филами <так!>. Я признаюсь вам, что не люблю их".

Я сократил здесь длинный разговор кн. Щербатова. Он преисполнен благородных чувств, но говорит не красноречиво, а плодовито. Я слушал его, не перебивая речи, и после, в свою очередь, объяснился с ним с равною откровенностию. Благодарил за доверие ко мне и признался, что не разделял с ним опасений его на счет славянофилов, что они не что иное, как ультра Россияне, любящие свое отечество, коего, верно, не нарушат никогда спокойствия. Я знаю, что Аксаков, Языков, Хомяков, Шевырев имеют большую переписку, а что они имянно пишут, мне неизвестно; что люди, с коими они переписываются, не из числа тех, кои пользуются дурною славою; что князю, может быть, неизвестны правила наши и неприкосновенность всякого письма; что я, без особенного приказания начальства моего не могу себе позволить открыть чье-либо письмо, и что желание князя доведу я до сведения гр. Адлерберга 2. При сём заметил я князю, что, ежели общество вышереченное было бы неблагонадежно, то оно обратило бы на себя неминуемо внимание правительства, и мне даны были бы сходственно с сим приказания, но я таковых не получал. Объяснения мои, кажется, успокоили князя. Однако же он мне возразил, что все жители Москвы не могут иметь те же рассуждения и образ мыслей, как он и я, что есть, верно, люди и беспокойные, и недовольные, что надзор должен быть строгий.

Я князю заметил, что от французов, здесь проживающих, бояться, кажется, нечего, что он их к себе собирал и видел их добрые рассуждения, что бродяг здесь нет, все заняты какою-нибудь торговлею или ремеслом, которым они обогащаются, что они не захотят лишиться выгод сих. Касательно же домашних баламутов, не худо бы обратить внимание на университет Московский... "Очень должно сожалеть, -- сказал князь, прерывая мою речь, -- что гр. Строганов 3 оставил свое место". В эту минуту пришли доложить, что приехал Митрополит. Князя расстроило это невремянное посещение, он колебался -- не хотел делать его участником нашего разговора а, может быть, и с ним хотел переговорить без свидетелей; наконец, кончилось тем, что он просил меня выйти в другую комнату и позволить ему переговорить с Филаретом. Я пробыл это время с об<ер>-полицм<ейстером> Мухиным 4, который тут случился. Филарет уехал через полчаса, и я опять возвратился в князев кабинет.