Продолжая начатый разговор, я сказал князю, что, конечно, нечего опасаться от нашей молодежи, но что тут много есть Поляков, что во всех Европейских бунтах замешаны Студенты, что чтение иностранных журналов воспламеняет их воображение и может родить наклонность перенимать у франц<узских> и немецких Студентов. Князь опять повторил сожаление свое касательно Строгонова, который, по словам его, умел заставлять себя и любить, и бояться Студентами <так!>, и пользуется уважением публики. Толохвастов 5, -- прибавил князь, -- ввел чрезмерную строгость, но это может молодежь озлобить".
Я заметил князю, что другое опасение может родиться от журналов, имеющих в нынешнем веке столь великое влияние на умы. Иностранные журналы читаются высшим, просвещенным обществом, коего мнения от оных не переменятся, всякий сам цензурует пакости, кои читает во французских журналах, но надобно быть очень разборчивым и осторожным в выборе статей, кои помещаются в переводе в наших журналах. "Московские ведомости", напр., имеют бесчисленное множество подписчиков, все классы их читают с большим вниманием и любопытством. Князь сознался в этом и прибавил, что он весьма недоволен Коршом 6, коему вверено издание "Москов. ведомостей", что он <Корш.-- С.Ш.> руководствуется совсем другими правилами, нежели "Северная пчела", которая выхваляет всегда все Русское и возбуждает патриотизм. Князь прибавил, что он об этом писал даже к графу А.Ф.Орлову 7, и надеется, что <тот> обратит на это внимание {Политические статьи, кои Kopni заимствует в иностранных журналах и помещает в "Московских ведомостях", не только не верны в переводе, но Корш позволяет себе даже делать к оным свои прибавления. Напр., в статье из Вены от 14 марта, в коей описывается последовавший в Австрии насильственный переворот, прибавлены слова, коих нет в немецкой газете: "Таким образом и Австрия присоединилась к общему движению, обнаруживающемуся в последнее время во всей Германии" (Прим. А.Я. Булгакова). }.
Пользуясь благосклонностию, с коею князь выслушал все, что я ему говорил, я заметил ему еще, что не худо бы было доискиваться источника, откуда проистекают разные глупые и тревожные вести. Вот, два дня, напр., что в Москве рассказывают, что на границе прусской целая дивизия наша была вырезана поляками, и что генер. Панютин 8 был убит, и что кн. Паскевич, узнавши об этом, срыл Варшаву до основания. Агл<инский> клуб был вчера наполнен сим известием. Мерлин, увидя меня, тотчас подбежал, чтобы узнать, правда ли, что шурин его Панютин был убит. Я отвечал ему вопросом: "Кто вам это сказал?" -- "Да все говорят!" -- "Это не резон: когда рассказывают вести, то должно всегда прибавлять: "Мне сказывал или пишет вот такой-то", тогда всякой рассчитает, можно ли верить или нет. Да ежели и было что-нибудь подобного, то само правительство объявило бы происшествие, столь важное". Князь хотел взять нужные меры против распусканий подобных нелепостей. Потом говорил он много о гр. Вас. Бобринском9, Чаадаеве, Павлове 10 и многих других, за коими он прилежно следит. Разговор наш продолжался часа полтора, и я обязался сообщать ему все, что буду узнавать полезного для его соображений. Мне кажется, что (в нынешнее время особенно) -- это обязанность всякого Русского, преданного Государю и любящему <так!> свое отечество, -- содействовать ко всеобщему спокойствию и устранять все то, что может оное нарушить.
В настоящее время нужен был бы здесь Ростопчинского покроя начальник. Хотя кн. Щербатов не гений, не большой государственный человек, но выспренний ум заменяется у него прекрасными душевными качествами. Воинское его поприще было блистательно и вселяет к нему заслуженное уважение. Он бескорыстен, справедлив, трудолюбив, держится старинных мыслей и правил, искренно предан Государю, а так как он охотно и терпеливо выслушивает правду, то грешно оную ему не говорить. Мысли его на счет многих людей не совсем точны. Он много слишком делает чести, на<пример>, гр. Бобринскому, называя его О'Коннелем 11. Я князю сказал, что довольно поговорить с Бобринским полчаса, чтобы убедиться, что он ни умом, ни познаниями, ни даже чувствами своими не походит на О'Коннеля. В Бобринском господствует глупое самолюбие: так как он службою своею не мог пробиться далее поручьего чина, что внуку Великой Екатерины кажется очень обидным, то он хочет во что бы то ни стало заставить о себе говорить, и теперь его Steckenpferd {Конёк (нем.). }, как говорят немцы, -- это освобождение наших крестьян. Бобринский затеял в Туле какой-то комитет, где рассуждают, пишут о свободе, посылали проэкты разные в Петербург, но все это произвело ровно ничего!
(XII, 82-100)
II
1849
Теперь все ездят утешать Ф.В. Самарина и жену его Софью Юрьевну (дочь покойного Юр. Александр. Нелединского), коих сын старший Юрий, молодой человек, с дарованиями, недавно вышедший из университета и служащий при министре внутренних дел, был, по Высочайшему повелению, заключен в СПбургскую крепость. По рукам ходили какие-то сочиненные им письмы. Как слышно, содержание писем сих наполнены <так!> пламенною любовию к России, но в них отзывается предпочтение слепое к немцам. Автор являет себя более славянофилом, нежели Русским, а более всего (говорят), подвергся он наказанию, потому что обнаружил некоторые тайны, которые известны ему по службе в Министерстве внутренних дел. <...>
Молодой Самарин освобожден из крепости. Его прямо оттуда привезли к Государю и позвали в кабинет Его Величества. Вот что пишет Самарин к отцу своему, который читал многим письмо своего сына. Не было никого в кабинете. Государь начал разговор следующими словами: "Что можешь ты еще сказать в свое оправдание?" Самарин, понизив голову, ответил: "Государь, я виноват!" Государь, подав ему милостиво руку, прибавил: "Повинную голову меч не сечет. Я не казнить тебя хотел, а исправить; поезжай скорее в Москву, успокой своего отца и мать. Я их давно знаю и уважаю!.." Ежели в сердце молодого Самарина есть сколько-нибудь благородства, то он такому Государю должен служить не по одной присяге, но по душевному влечению и благодарности. Я понимаю, что отец и мать Самарина почти радуются проступку сына их, но нехорошо, что они слишком разглашают о том, что происходило в кабинете Государевом. Письмо молодого Самарина ходит по рукам, и многие позволяют себе разные прикрасы 12.
(XII, 156,166)