III
Вот две недели, как нет другого разговора в Москве, как о убиении француженки Simon, которую молодой Сухово-Кобылин привез с собою из Парижа. Он прижил с нею несколько детей, дал ей обещание оставаться всегда холостым и иначе не жениться, как на ней, а, между тем, для обеспечения существования безнужного, Кобылин дал своей любовнице вексель в 200/т. руб. Мертвое тело женщины этой было найдено на улице в Хамовниках; по освидетельствованию оказалось, что у этой Симон были перебиты ребры и рана на одном виске, горло было у нее перерезано, но так как не заметно было даже следов крови, то явно, что убита была она не тут, а в другом месте, но что здесь перерезано было у нее горло. Что не корысть заставила ее убить, явствует из того, что убиенную не обобрали, все было найдено на ней в целости: кольцы, серьги (бриллиянтовые), кошелек, платье, шуба... В доме Кобылина, т. е. в комнатах, ею занимаемых, все было найдено в целости, только вексель в 200/т. не нашелся, a Mad. Simon еще накануне говорила о сём документе. Жалуясь на неверность своего любовника, она сказала: "Я вижу, что мне делать здесь уже нечего, я уеду во Францию, вытребовав деньги, кои мне следуют; с эти капиталом проживу я без нужды!" Кобылин влюблен в одну из здешних дам наших (Нарышкину, урожденную Кнорринг), многие делают ей честь, присваивая титул львицы, но для меня она нимало не хороша: рыжая, сухая, бледная... но кокетство и ум заставляют прощать многие недостатки. Не смею обвинять рыжую львицу, но Москва уверяет, что она разделяет любовь Кобылина, и немудрено: он хорош собою и ловок. Mad. Simon писала к своей сопернице письмо весьма дерзкое. Ревность и любовь могут ее извинить, но как Нарышкина могла унизиться и отвечать француженке, как могла она вступать с нею в переписку, довольно частую? Вот что непонятно и непростительно. Следствие, наряженное по сему делу, было довольно продолжительно. Всякий делал свои догадки, но ничего не открывалось. Гр. Закревский досадовал. Он мне сказал: "Уж как бы ни было, а уж я доберусь до виновного!" Казалось, что следовало бы тотчас взяться за Кобылина. Конечно, нещастие быть подозреваему в таком преступлении, но правосудие требовало взять меру сию, да и сам Кобылин, ежели убежден был в своей невинности, должен был просить, чтобы действие законов не имело никаких преград. Кобылина взяли токмо неделю спустя, равно как и служанку Нарышкиной. Служанка эта была, вероятно, конфиденткою.
Третьего дня Кобылин был освобожден, и оказывается, что француженка Симон была убита людьми Кобылина. Они не могли перенести тиранство ее, ибо управление дворнею было вверено Кобылиным этой фурии. Люди приносили уже один раз жалобу графу Закревскому, который наряжал следствие и, как многое оказалось справедливым, то граф велел этой Симон объявить, что, при первой на нее жалобе, она будет посажена в телегу и отправлена за границу. -- Надобно думать, что француженка не унималась, и следующий анекдот служит тому доказательством. Недавно шемизетка французской филантропки была немного подожжена. Она позвала к себе девку, которая мыла и утюжила шемизетку, велела утюг разогреть как можно более, и пошла утюжить плеча и руки нещастной девки! И эти-то французы проповедывают братство, равенство и вольность. Давно я твержу: les franèais détestement l'esclavage, mais ils aiment beacoup les esclaves! {Французы ненавидят рабство, но очень любят рабов (фр.). }. Итак (чтобы довершить эту гадкую статью), оказывается теперь, что Симонша убита была людьми Кобылина без участия и ведома даже своего господина. Есть уже сознание повара и двух девушек)14
(XIII, 160-161)
IV
1850
Константин Аксаков написал драмму под заглавием Освобождение Москвы в 1612 году. Пиеса сия была напечатана еще в 1848 году, следовательно, прошла через Цензуру, а потому могла, кажется, быть и представлена на театре, ее и давали несколько дней тому назад в бенефис какого-то актера, -- но что же вышло ко всеобщему удивлению? Граф Закревский13 запретил дальнейшие представления, а экземпляры, бывшие в продаже, отобраны Полициею. Это покажется странно, но гр. Закревский поступил благоразумно. В драме сей господствует какой-то демократический дух, в ней Дворянство Российское предается поруганию и насмешкам, и выхваляется один токмо Русский народ; козацкое войско именуется просто шайкою разбойников, более самих Поляков вредных отечеству. Автор на этом не останавливается: не щадя ни Дворянство, ни войско, он так же свободно говорит о Царских лицах.
Собравшийся на площади народ толкует о делах. В толпе этой Андрей говорит:
"Так знать мы не хотим Владислава!" (Андрей прав!)
Народ отвечает: