"Не хотим, не хотим!" (и народ прав), --
но является в той же толпе Ермид. Вот что провозглашает этот Ермид громогласно:
" Старая собака, король, не хотел нам прислать своего щенка, -- так и <не> надо его".
Сигизмунд был врагом России, но он все-таки был Король, и Ермид мог называть его старою собакою, выходя пьяным из питейного дома, а не на Императорском публичном театре. Я могу согласиться, что козаки 1612 года не похожи были на Козаков, коими Платов предводительствовал в 1812 году, а еще менее на Козаков нонешних времен, и прилично ли в 1850 году называть разбойниками Козаков, когда месяц тому назад Государь Цесаревич провозглашал в Новочеркасске изустно, что Он гордится быть главным начальником Козацкого войска? Я указываю токмо на главные черты сочинения сего, которое скучно, утомительно, хотя должно бы, по содержанию своему, быть приятно для всякого Русского сердца. Это пиесою театральною назвать нельзя. Это просто исторический рассказ или эскиз. Какой может быть интерес в пиэсе без любви и без женщин? Сам Вольтер не превозмог этой трудности. Виноват! Я сказал -- без женщин, но в драме есть женщина, одна только женщина: княгиня Пожарская, которая является на сцену один только раз и для того только, чтобы поднести водочки боярам и воеводам, присланным к мужу ее для предложения ему главного начальства над войском.
Я не был на этом представлении, которое не без шуму обошлось. Автор имел, однако же, своих защитников, которые начали вызывать автора. Он вышел кланяться и благодарить, но рукоплескания были смешаны со свистом недовольных. Рассказывают, что князь Влад. Сергеев. Голицын15, который не пропускает случая сказать красное словцо, на вопрос Верстовского (директора театра), нравится ли ему пиэса, отвечал: "Нельзя ли хоть на будущее время освободить публику от освобождения Москвы?" Но кто от беды не освободится, это, полагаю я, цензор -- ему несдобровать. Надобно признаться, что мы бедны цензорами хорошими. Правда и то, что знающего цензора так же трудно найти, как хорошего генерала или министра. Тут одно знание, ученость недостаточны, тут нужно то, что французы называют tact, не знаю, как выразить это по -- Русски, догадка, тонкий вкус. Часто цензоры наши вымарывают пустяки, глупости, а целую драму, в роде Аксаковской, пропускают. Бывает это и с нашими грешными иностранными журналами16.
(XIII, 164-165)
V
Об Императоре Николае Павловиче довольно говорят и пишут, яко о Государе, особенно теперь, когда ничто не делается без его воли, согласия или совета в Европе, но занимательно, утешительно, следить за ним в домашнем Его быту, наблюдать в Нем не Государя, а человека. Сестра Лиза сообщает мне прекраснейший об Нем анекдот. Кому, не только в России, но в Европе даже не известна нежная Его любовь, внимание к Императрице? Угождать Ей, успокаивать, веселить Ее -- вот мысль, беспрестанно Его занимающая. Дело не новое, чтобы Государи супругам Своим делали подарки в Новый год и другие торжественные дни; наш Государь выбрал дня этого день не торжественный, а грустный, роковой для Него самого и всего Царского Дома, день, к щастию, не для целого отечества, но для малого числа Русских постыдный. 14-го декабря Государь принес Императрице нитку, составленную из 25 крупных, удивительной воды жемчужин, коих концы соединялись бриллиантом необыкновенной красоты. Обняв Императрицу, он подал Ей жемчуг, сказав Ей: "Это, мой друг, слезы, которые Ты за меня пролила в этот день 25 лет назад!" Такой подарок мог придумать и такие слова произнести один только Император Николай. Тут сливаются все прекрасные чувства сердца человеческого: любовь, нежность, доброта, щедрость, благодарность!
(XIII, 171-173)