"Так что же?", -- спросил я его.
"А вот что, -- отвечал Каверин, -- конечно, этому не бывать, но, ежели должно уже последовать такое несчастье, и Москва будет покорена Наполеоном, он займет непременно Кремлевский дворец... Надобно бы заранее приготовить потаенный ход, который вел бы к самой кровати, на которой он будет спать, потом спрятать под полом доброго, решительного человека; его дело будет -- явиться вдруг ночью из-под паркета и ударом одним топора разрубить Наполеону череп". Каверин, продолжал Граф, так сериозно и обстоятельно объяснял мне способы и возможность выполнения своего плана что я не мог принимать это за шутку, тем более, что он заключил сими словами: "Право, Граф, не худо бы Вам подумать хорошенько, как провести это в исполнение".
"Не знаю, как я удержался от смеха, -- говорил Граф, -- но у меня родилась другая мысль, и я с удовольствовался отвечать, что подумаю об этом, и назначил ему сообщение завтра в девять часов утра, и я прошу вас, Александр Яковлевич, быть непременно на этом совещании, чтобы слышать, какую я дал Каверину резолюцию на предлагаемый им проэкт". Можно понять, что я с величайшей исправностию явился к назначенному часу. Я начинал было разговор о Каверине, но Граф избегал всякого объяснения и, улыбаясь, сказал мне только: "Prenez-patience: vous ne sesez pas faché d'avoir attendu, laissez arriver la sauveur de la cara patria (Возьмите терпение, и будете вознаграждены за подождание, дайте только приехать Спасителю любезного Отечества)".
Скоро после того отворяется дверь Графского кабинета, и к нам входит Каверин. "Милости просим садиться, Павел Никитич, -- сказал ему Граф. Поговорите-ка о нашем важном деле, покуда мы одни, и никто нам не мешает. Я не имею секретов от Александра Яковлевича, -- прибавил Граф, -- посматривая на меня, понюхивая табак и переходя очень медленно из одной ноздри на другую, как всегда с ним случалось, когда он задумывал какую-нибудь шутку или готовился сказать что-нибудь острое.
"Я проэкт Ваш, -- продолжал Ростопчин, -- довел до сведения Государя и сообщил Его Императорскому Величеству, что по преданности Вашей к Нему и любви к Отечеству, Вы сами охотно вызываетесь скрыться под полом Наполеоновой спальни, чтобы выполнить Геройский подвиг, Вами же вымышленный, и избавить Вселенную от несносного ига Наполеона".
Слова сии имели действие громового удара: испуганный Каверин вскочил со своего места: "Помилуйте, Граф! -- сказал он жалким голосом, -- что Вы наделали. Я сообщил Вам один мой только проэкт, но у меня не было никогда и в помышлении привести его самому в исполнение... Зачем было Вам даже писать об этом Государю? Такие меры не предписываются и не одобряются... А выполни, так все скажут спасибо... Я мысли свои сообщил Вам только одному и то конфиденциально, по неограниченной моей к Вам доверенности... Ах! Граф, что Вы наделали!.. И себе и мне хлопоты... Вы меня поставили в самое затруднительное положение! Могу ли я быть убийцею? А с другой стороны, могу ли я изобличать Вас в неправде в глазах Государя? Помилуйте, Граф, что Вы наделали. Это сделается la fable de la ville {городской сплетней (фр. пер. публ)}. В Петербурге не будет другого разговора... Вы меня заживо в землю зарыли!".
Каверин был в ужаснейшем волнении. Граф Ростопчин долго крепился, но не мог более выдерживать положения своего и предался громкому смеху, объявив, что это была токмо одна выдуманная им шутка. Каверин от чрезмерного испуга перешел также к смеху, упрекая себя, однако же, что тотчас не догадался, что Граф хотел только подшутить над ним. "Я оплошал, -- говорил мне после Граф Ф. В., -- не выдержал характера -- рассмеялся, но Каверин показался мне таким жалким, что я не решился продолжать шутку свою. Я мог бы помучить его порядочно еще несколько дней".
ИТАЛИЯНЕЦ ТОНЧИ28
И этот молодец принадлежал к числу оригиналов, посещавших Графа Ростопчина. Он был, несмотря на свои различные призвания и немолодые лета, ветрен, легковерен, имел высокое о себе мнение, сохраняя память о прежней своей красоте; как все италианцы, он любил поболтать, побуфонить. Тончи был все, что вам угодно -- философ, поэт, импровизатор, музыкант, медик, богослов и живописец. Прекрасно им написанный портрет Графа Ростопчина был выгравирован славным Клаубером29. Граф любил начинать с ним беспрестанные споры. По веселому и снисходительному своему нраву Тончи не оскорблялся никогда шутками, которые другие позволяли себе над ним, но зато и мы не затыкали себе ушей, когда он начинал сам превозносить все свои таланты и преимущества. Сохраняя еще остатки прежней своей красоты, он любил оную при всяком случае выхвалить.
"Savez-vous, mon chere Tonci -- сказал ему раз Граф Ростопчин, -- que vous avez vu avoir été un bien beau garèon dans votre jeunesse (Вы были, я думаю, большим красавцем в молодость нашу, любезный Тончи".