О сем достохвальном, человеколюбивом подвиге Графа Воронцова никогда не было ни говорено, ни писано. Я радуюсь, что представился мне ныне столь неожиданный случай сделать оный гласным. Не довольствуясь одним призрением и лечением столь большого числа воинов, Граф Воронцов снабжал всякого выздоровевшего рядового бельем, обувью, тулупом и 10 рублями, и по сформировании небольших команд, при унтер-офицере отправлял их в армию на новые подвиги. Боясь заслужить нарекания от Графа Воронцова, я не присовокуплю к сему, как было поступаемо с офицерами, кои по выздоровлении своем оставляли Андреевское. Он, может быть, недоволен будет и тем, что я сообщаю читателям моим все сии подробности. Быть может также, что он лучшею награду за свой человеколюбивый подвиг полагает в том, что оный оставался до сих пор в безызвестности. Душевная доброта сопряжена бывает обыкновенно со скромностью; но не могу я, однако же, в заключение не сказать, что сколь ни были значительны все сии пожертвования, они, однако же, равняться не могут с нежными, утонченными попечениями графа о товарищах, с коими он на поле чести защищал отечество и славу русского оружия, а дома братски разделял все, что имел {Прибавить надо, что по распоряжению Графа Воронцова соседние помещики часто получали от него успокоительные уведомления о ходе военных дел: тогда не известно еще было, в какую сторону направился из Москвы неприятель (слышано от покойного Д. Д. Казакова, отец которого был помещиком Владимирской губернии). Трехэтажный дом в селе Андреевском так обширен, что в нем могли с удобствами расположиться раненые генералы и офицеры.}.
По старинной моей связи с Графом, я часто его навещал. Прекрасный обширный, убранный по древнему вкусу замок его напоминал владения германских владетельных принцев на Рейне. Тут все было: сады, рощи, парки, портретная галерея великих мужей в России, библиотека и пр.
Гости роскошествовали. Ласка, добродушие, ум и любезность хозяина соделывали общество его для всех отрадным. Несмотря на то, что он не мог еще ходить без помощи костылей, он всякое утро навещал всех своих гостей, желая знать о состоянии здоровья всякого и лично удостовериться, все ли довольны.
Всякому предоставлено было (как сказано выше) обедать в своей комнате одному или за общим столом у Графа; но все те, коим раны позволяли отлучаться от себя, предпочитали обедать с ним. После обеда и вечером занимались все разговорами, курением, чтением, бильярдом или музыкой. Общество людей совершенно здоровых не могло бы быть веселее всех сих собравшихся раненых. Нас особенно забавлял один французский эмигрант, служивший у нас в армии, большой болтун и спорщик, не всегда основательно, но зато весьма скоро и решительно разрешавший все прения, кои возникали в разговорах наших. Когда разнеслась под Бородиным радостная весть, что будет дано сражение Наполеону, то Ж... воскликнул с восхищением: "Наконец настигнули мы Бонапарта и дадим ему маленький урок!" Ж... был уверен, что русская армия преследовала французскую от самого Немана и что наконец принудила оную к сражению под Бородиным.
В смутное это время поездки мои в Андреевское были истинною для меня отрадою. Любопытны и приятны были рассказы всех сих раненых воинов. Сколько геройских подвигов, доказывающих неустрашимость, самоотвержение и великодушие русских, останутся сокрытыми для потомства; но тогда не было досугов для воспевания славных дел: всякий старался совершать оные, сколько усердие, силы и знание то позволяли.
Живши с Графом Федором Васильевичем в одном доме {Т. е. во Владимире.}, я почти весь день проводил с ним. Разговор с ним никогда не истощался: он переходил нечувствительно от одного предмета к другому, имея особенный дар всякое происшествие рассказывать занимательно и остро. Он был, как всем известно, словоохотен, обладал особенным даром красноречия, чуждого всякого педантства, натяжек и принужденности. Роль собеседника с ним была весьма нетрудна: ему надлежало только слушать. У Графа была на это особенная догадка и навык: он умел всегда соразмерять рассказы свои уму и понятием того, с кем разговаривал. Нельзя было не удивляться обширной его памяти, любезности, остроте и особенному дару слова, коим одарен он был от природы.
В то самое время посетил его бывший главнокомандующий армиями Граф Михаил Богданович Барклай де Толли72. Он нарочно приехал к нему из армии, думал провести с ним около часа, и вместо того просидел у него от осьми часов утра до трех пополудни. Оба сии знаменитые мужа имели свои участки забот, свою долю огорчений, своих недоброжелателей, и обстоятельство сие немало способствовало к сближению их и утверждению между ними истинной приязни. Ростопчин отдавал всегда должную справедливость достоинствам Графа Барклая де Толли {С адъютантом своим А. А. Закревским74.}, и в то время, когда вся почти Россия единогласно обвиняла его за отступление от границы империи до Можайска без боя, в то время, как в огорченном отечестве нашем многие осмеливались даже подозревать преданность его к России, Ростопчин всегда его защищал. Подкрепляемый совестью своей, движимый любовью к престолу, усердием к службе, Барклай де Толли в 1813 и 1814 годах оправдал себя в глазах всех тех, кои обвиняли действия его в 1812 году. Участвуя во всех славных битвах в Германии и Франции, он наконец ввел победоносные российские войска в Париж и приуготовил себе памятник, воздвигнутый ему пред Казанским собором. Минина и Пожарского славные подвиги были токмо чрез двести лет торжественно и гласно признаны Благословенным Александром I {Воздвижением памятника им на Красной площади в Москве в феврале 1818 г. Мысль об этом памятнике возникла еще в 1807 году, когда Наполеон грозил вторжением в Россию.}; может быть, позднейшему потомству предоставлено воздать также справедливую честь современникам нашим, Еропкину73 и Ростопчину. Но ежели первый укротил бунт в древней столице, то последний большую указал еще услугу отечеству своему, предупредив в оной безначалие благоразумными своими распоряжениями. В 1812 году глаза целой России обращены были на Москву: от отчаяния до возмущения и кровопролития один токмо шаг. Как исчислить все несчастия, кои постигли бы Отечество наше, ежели Москва не показала бы и в сем случае обыкновенной своей пламенной любви и непоколебимой преданности к Царю своему? Тишина, порядок и повиновение к верховной власти, кои царствовали в древней столице до самого вступления неприятеля в оную, имели спасительное влияние на все прочие города России и дали отечеству пример, достойный подражания.
На другой день после посещения Графа Барклая де Толли, вошедши, по обыкновению моему, поутру к Графу, я нашел его в болезенном состоянии. Он всю ночь провел без сна и, увидя меня слабым голосом: "Я весь болен; с час назад был у меня сильный обморок. Шнауберт (доктор Графа) прописал мне лекарство и велел остаться весь день в постели. Мне нужен покой. Я понимаю скуку быть с больным: вы бы съездили к Воронцову. Эта поездка вас рассеет; может быть, есть вести из армии или из Москвы; вы мне их сообщите; сверх того, желаю я иметь известие о здоровье Михаила Семеновича".
Сколь не находил я удовольствия разделять уединение человека, коему был душевно предан, но должен был ему повиноваться и отправился в Андреевское.
Граф Воронцов, по обширным своим связям и знакомствам в армии, был в частой переписке со многими генералами. Он посылал часто адъютантов своих переодетых или же выбирал проворнейших и смелейших между дворовыми своими людьми и крестьянами, кои проникали в саму Москву (французы строго наблюдали за тремя токмо заставами), разведывали, что там происходит, узнавали о действиях неприятеля и доносили все Графу. Я составлял обыкновенно из сведений сих записки, кои граф Федор Васильевич часто отсылал к Государю.