Разговор так был серьезен, что лестный титул, коим Граф возвеличил Наполеона, не заставил никого из нас даже усмехнуться, и Карамзин, как бы не вслушавшись в оный, с каким-то твердым убеждением возразил: "Нет, Граф! Тучи, накопляющиеся над головою его, вряд ли разойдутся... У Наполеона все движется страхом, насилием, отчаянием; у нас все дышит преданностью, любовью, единодушием... Там сбор народов, им угнетаемых и в душе его ненавидящих; здесь одни Русские... Мы дома, он как бы от Франции отрезан. Сегодня союзники Наполеона за него, а завтра они все будут за нас... Можно ли думать, чтобы австрийцы, пруссаки охотно дрались против нас? Зачем будут они кровь свою проливать? Для того ли, чтобы утвердить еще более гибельное, гнусное могущество всеобщего врага? Нет, не может долго продолжиться положение, соделавшееся для всех нестерпимым". Карамзин был в большом волнении: он остановился, задумался и прибавил: "Одного можно бояться". Все молчали и искали угадать смысл сих последних таинственных слов, как Ростопчин вдруг воскликнул: "Вы боитесь, чтобы Государь не заключил мира?" "Вот одно, чего бояться можно, -- отвечал Карамзин. -- Но этот страх не имеет основания: все политические уважения, все посторонние происки уступят прозорливости Государя нашего. Впрочем, не дал ли он нам и целому свету торжественный залог в манифесте своем?.. Он меча не положит... не возьмет пера, покуда Россия будет осквернена присутствием новых вандалов".
В Карамзине тоже начинал развиваться жар, волновавший Ростопчина; разговор его продолжался не с прежним уже хладнокровием, и он начал проклинать Наполеона, яко бич, богом ниспосланный.
Достопамятное сие утро останется всегда в памяти моей. Я тогда же слова Карамзина передал немедленно на бумагу, но уверен, что они и без того глубоко бы врезались в душу мою. Продолжая разговор свой, он делал прекрасное, истинно поэтическое сравнение между положением и душевными качествами императора Александра и Наполеона, как в ту минуту, к сожалению, пришли доложить, что нас ждут к обеду. Мы сошли вниз. Граф был довольно покоен за столом и любезен, по обыкновению своему; разговаривал долго во время кофе с витебским помещиком Гуркою, который вынужден был удалиться от разоренных неприятелем поместьев своих. Ростопчин выхвалял здравые рассуждения этого почтенного старика. Когда гости разъехались, то Граф пошел со мною в свой кабинет и начал разговор сими словами: "Comment avez vous trouvé Karamzine tantot? N'est-ce pas qu'il y avait beaucoup d'extase poètique dans ce qu'il disait? (Как вам показался давеча Карамзин? Не правда ли, что в его речах много было поэтического восторга?)"
"Конечно, будущее сокрыто ото всех, -- отвечал я, -- но Карамзин излагает мысли свои и чувства убедительно, пламенно, и желательно было бы, чтобы все русские одинаково с ним мыслили".
"Как не убедительны, а может быть, и справедливы рассуждения Карамзина, -- возразил Граф, -- но я более дам веры словам и мнению военных: Платов и Васильчиков боятся за Москву. Неизвестно, станут ли ее отстаивать! Другого Бородина ожидать нельзя; а ежели падет Москва... что будет после? Мысль эта не дает мне минуты покоя! Последствий нельзя исчислить. Я бы вам советовал подумать о своем семействе. Отвезите оное куда-нибудь в безопасное место, а там воротитесь ко мне... Куда? где? не знаю! это Богу одному известно".
Как ни тяжела было для меня разлука с начальником, с коим желал я разделять все заботы и опасности; но дабы скорее возвратиться, я отправился в тот же день в подмосковную свою деревню, с. Семердино, выпроводил оттуда жену и детей к тетке ее, Княгине Наталье Петровне Куракиной, имевшей вотчину Владимирской губернии в Шуйском уезде, и возвратился поспешно в Москву в самый день занятия оной неприятелем, был им захвачен на улице и особенным промыслом Всевышнего спасся от смерти. Москва уже пылала, когда я из оной выезжал. Я нашел Графа Ростопчина во Владимире, куда приехал он, больной.
В верстах 30-ти сего города имел пребывание в селе своем Андреевском генерал-адъютант Граф Михаил Семенович Воронцов61. Он был ранен пулею в ляжку под Бородиным и приехал в вотчину свою лечиться. Андреевское сделалось сборным местом большого числа раненых, и вот по какому случаю. Привезен, будучи раненый, в Москву, Граф Воронцов нашел в доме своем, в Немецкой слободе {Этот дом, где жил канцлер Граф Александр Романович Воронцов63 (ум. 1805), принадлежал впоследствии Гольцгауеру.}, множество подвод, высланных из подмосковной его для отвоза в дальние деревни всех бывших в доме пожитков, как-то: картин, библиотеки, бронз и других драгоценностей. Узнав, что в соседстве дома его находилось в больницах и в партикулярных домах множество раненых офицеров и солдат, кои, за большим их количеством, не могли все получать нужную помощь, он приказал, чтобы все вещи, в доме его находившиеся, были там оставлены на жертву неприятелю; подводы же сии приказал употребить на перевозку раненых воинов в село Андреевское. Препоручение сие возложено было Графом на адъютантов его, Николая Васильевича Арсеньева62 и Дмитрия Васильевича Нарышкина, коим приказал также, чтобы они предлагали всем раненым, коих найдут на Владимирской дороге, отправиться также в село Андреевское, превратившееся в госпиталь, в коем впоследствии находилось до 50 раненых генералов, штаб-обер-офицеров и более 300 человек рядовых.
Между прочими ранеными находились тут генералы: начальник штаба 2-й армии граф Сен-При64, шеф Екатеринославского кирасирского полка Николай Васильевич Кретов65, командир Орденского кирасирского полка полковник Граф Андрей Иванович Гудович66; лейб-гвардии егерского полка полковник Делагард67; полковой командир Нарвского пехотного полка подполковник Андрей Васильевич Богдановский68; Новоингерманландского пехотного полка майор Врангель69; старший адъютант сводной гренадерской дивизии капитан Александр Иванович Дунаев; Софийского пехотного полка капитан Юрьев; адъютанты Орденского кирасирского полка поручики Лизогуб и Почацкий; лейб-гвардии егерского полка поручики Федоров и Петин, офицер Нарвского пехотного полка капитан Роган; поручики Мищенко, Иванов, Змеев, подпоручик Романов70 и многие другие, обагрившие кровью своею Бородинское поле.
Все сии храбрые воины были размещены в обширных Андреевских палатах самым выгодным образом. Графские люди имели особенное попечение за теми, у коих не было собственной прислуги. Нижние чины размещены были по квартирам в деревнях и получали продовольствие хлебом, мясом и овощами, разумеется, не от крестьян, а на счет Графа Михаила Семеновича; кроме сего, было с офицерами до ста человек денщиков, пользовавшихся тем же содержанием, и до 300 лошадей, принадлежавших офицерам; а как деревни Графа были оброчные, то все сии припасы и фураж покупались из собственных денег.
Стол был общий для всех, но всякий мог по желанию своему обедать с Графом или в своей комнате. Два доктора и несколько фельдшеров имели беспрестанное наблюдение за ранеными; впоследствии был приглашен Графом в Андреевское искусный оператор Гильдебрант71. Излишне прибавлять здесь, что так как и все прочее содержание, покупка медикаментов и всего нужного для перевязки раненых производились на счет Графа. Мне сделалось известным от одного из коротких домашних, что сие человеколюбие и столь внезапно устроившееся в Андреевском заведение стоило Графу ежедневно до 800 р. {При сем долгом моим почитаю изъявить чувствительнейшую мою благодарность особе, сообщившей мне многие подробности, здесь помещенные. Имя сего заслуженного воина находится в списке вышеименованном. Он вступил впоследствии в гражданское поприще и ныне занимает высокий сан в Московских департаментах правительствующего сената.} Издержки сии начались с 10 сентября и продолжались около четырех месяцев, то есть до совершенного выздоровления всех раненых и больных. Надобно принять с уважением, что заслуженный и достопочтенный старец Граф Семен Романович Воронцов был тогда еще жив: сыну его надлежало отнимать значительную часть собственного необходимого дохода, чтобы прикрывать все потребности и обеспечивать лечение столь значительного числа храбрых воинов.