Оживленная, веселая эта вечеринка долго бы еще продолжалась, но Графиня, возвращавшаяся домой, прислала к нам своего Андрюшу сказать, что ждет нас к себе на чай.
Часто повторялись у Графа Федора Васильевича подобные вечера, по мере, что тучи накоплялись над золотыми маковками белокаменной Москвы, большая часть означенных собеседников начинала разъезжаться в разные стороны. Граф Ростопчин, оставшийся только с теми, которых удерживали в Москве занимаемые ими по службе должности, должен был довольствоваться беседами в Москве посредством своих бюллетеней или так называемых в то время афиш, которые столь алчно всеми тогда читались.
Они были написаны языком убедительным и для всякого звания людей понятными, отличались не пышными фразами, не умствованиями, а простотою своей. Слова Графа Ростопчина поддерживали дух и бодрость Московских жителей и укрепляли их еще более в любви к Отечеству. Русский народ переносил терпеливо все бедствия войны и разорения ему неприятельским нашествием, но наглые поступки французов против православной нашей Веры, осквернение храмов Христианских, превращение их в конюшни, возбуждали в русском народе всеобщее негодование и ненависть к безбожному неприятелю.
Можно утвердительно сказать, что разврат французского войска родил в Русском народе ту непримиримую ненависть и вражду, которые сделали войну 1812 года столь жестокую, и много способствовали к изгнанию неприятельских полчищ из пределов России.
Настало достопамятное 26 августа. О Бородинской сече говорили в Москве, как предки наши говаривали о Мамаевом побоище. Казалось, что кровь, в Бородине пролитая, протекала к нам в Белокаменную, дабы наполнять сердца наши ужасом и призывать оные к мести.
С утра другого дня был я у Графа, жившего тогда в Сокольнической роще на даче своей (пред сим графу Брюсу54 принадлежавшей). Он был бледен; на лице его изображалось волнение души его, особенно когда приходили ему докладывать (а это случалось весьма часто), что привезена еще партия раненых из армии {Графом Ростопчиным устроена была на всякий случай в екатерининских казармах больница для 3000 раненых, а их привезено было в Москву до 11 тысяч.}. Передняя Ростопчина и зала перед кабинетом его были наполнены всякого рода людьми, а особенно любопытными, приходившими узнавать что-нибудь нового. Много также приезжало к Графу особ почти с самого Бородинского поля сражения, как то: атаман М. И. Платов, генерал-адъютант И. В. Васильчиков, действительный тайный советник Граф Никита Петрович Панин, генерал-лейтенант Князь Сергей Николаевич Долгоруков, тайный советник Анштет55 и многие другие; все они тотчас были допускаемы к Графу; иные были еще в дорожных своих платьях. Когда кончились все посещения и приемы и распущена была канцелярия, я вошел к графу и остался с ним, по обыкновению, до той минуты, что надобно было сойти вниз к обеденному столу. Взглянув на него, я был поражен расстройством, которое нашел во всех чертах его лица. "Eh bien, mon cher! -- сказал мне Граф печально, -- que dites vous de tout cela? (Ну! что, как вам {Граф Ростопчин соблюдал всегда чрезмерную вежливость в обхождении и разговорах. Несмотря ни на какое лицо, ни на самое короткое знакомство, он никогда или весьма редко употреблял слово "ты".} это все кажется?)"
Нельзя было не разделять общих пасмурных предчувствий и опасений: но, желая несколько рассеять Графа, я стал ему рассказывать все, что слышал от уланского полковника Шульгина {Александр Сергеевич Шульгин, впоследствии обер-полицмейстер в Москве.}, присланного в Москву Цесаревичем Великим Князем Константином Павловичем56 с каким-то препоручением. Шульгин, между прочим, уверял, что Мюрат57 был взят казаком нашим в плен и что его повезли под конвоем в Москву. Граф, усмехнувшись, возразил мне следующими словами: "Покуда Шульгин полонит у Наполеона королей, французы берут у нас города, один за другим!.. Кутузов называет это победою... Дай Бог, чтобы так было; но в этом кровавом потоке (Граф, говоря по-французски употребил слово boucherie) поглощены наравне победители с побежденными. Они свое отделали! Жестоко дрались; теперь моя очередь... доходить до Москвы. Но Москва не Можайск... Москва -- Россия! Все это ужасное бремя ляжет на меня. Что я буду делать?.." Граф при сих словах обе руки закинул себе в затылок; казалось, что он как бы хотел рвать на себе волосы.
"Что вы делать будете?" -- сказал я Графу. "Ограждать внутреннее спокойствие Москвы..." -- "Все в руках предводителя армии, и весьма естественно, что вы одни столицу спасти не можете..." -- "Так не будет никто судить, -- отвечал Ростопчин. -- Я буду виноват... я буду за все и всем отвечать... меня станут проклинать, сперва барыни, а там купцы, мещане, подьячие, а там и все умники, и православный народ... Я знаю Москву!.."
В эту минуту отворилась дверь кабинета, и к нам вошли Николай Михайлович Карамзин {Карамзин жил тогда у Графа Ростопчина (жена которого была родная племянница первой жены59 Карамзина) и готов был принять участие в сражении под Москвою, как видно из писем его к его брату Василию Михайловичу60 в Симбирскую деревню.} и сенатор Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий. Граф их обоих отлично любил и уважал, и они имели во всякое время свободный к нему доступ. Разговор продолжался еще более получаса о том же предмете. Я никогда не забуду пророческих изречений нашего историографа, который предугадывал уже тогда начало очищения России от неприятеля и освобождение целой Европы от несносного ига Наполеона. Карамзин скорбел о Багратионе, Тучковых, Кутайсове58, об ужасных наших потерях в Бородине и, наконец, прибавил: "Ну! мы испили до дна горькую чашу... но за то наступает начало его, и -- конец наших бедствий. Поверьте, Граф: обязан будучи всеми успехами своими дерзости, Наполеон от дерзости и погибнет". Казалось, что прозорливый глаз Карамзина открывал уже вдали убийственную скалу Св. Елены. В Карамзине было что-то вдохновенного, увлекательного и вместе с тем отрадного. Он возвышал свой приятный мужественный голос; прекрасные его глаза, исполненные выражения, сверкали, как две звезды в тихую ясную ночь. В жару разговора он часто вставал вдруг с места, ходил по комнате, все говоря, и опять садился. Мы слушали молча. Нелединский так был тронут, что я не один раз замечал слезы на его глазах.
Граф Ростопчин тоже слушал, не возражая ничего; но как скоро ненавистное для него имя Наполеона поразило слух его, лицо его тотчас переменилось, покраснело, и он сказал Карамзину с досадою: "Вы увидите, что он... вывернется!"