Сенатор Князь Кирилл Александрович Багратион был человек (как сказано уже выше) невысокого образования, но хитрый, как все грузинцы, и большой балагур. Не желая вступать в сериозный разговор и имея только в виду смешить Графа Ростопчина, он взглянул на него, мигнув глазом, и обратился к Давыдову со следующими словами: "Мы не можем не сознаться, что замечания Ваши, конечно, основательны. Это все хорошо говорить вам, военным, но мы с Князем Мосальским народ мирный и шпагу носим только для формы, для красы... а все-таки находимся в весьма критическом положении". И на вопрос Давыдова, "Почему так?", Багратион ответил: "А вот почему: Вы, может быть, этого не знаете. Денис Васильевич, но я могу Вас уверить с достоверностью, что Бонапарт более озлоблен на нас, Сенаторов, нежели на вашу братью военных. Он уверен, что война последовала по настоянию и внушениям не англичан, а нас, Сенаторов. Что прикажете делать? Вдолбил себе в голову этот Сенат дирижан, да и только!"
Граф Ростопчин молчал и улыбался, входя в мысль Багратиона, но Князь Мосальский не вытерпел, перебил речь своего товарища и сокликнул с решимостью: "Какой вздор! Вы хотите сказать "Sénat dirigeant" {Правительствующий Сенат (фр., пер. публ.)}. Какой "Sénat dirigeant", тут всякому известно, да вот и Граф Федор Васильевич Вам подтвердит, что это только так говорится..."Sénat dirigeant", но ни война, ни мир -- не дело Сената, это решает не Сенат, а один Государь и министры, которые пользуются Его доверенностью". Мосальский как будто старался оправдаться в глазах Наполеона и ограждать себя от его гнева. Багратион, видя как спор этот забавлял Графа Ростопчина, все-таки налегал на Князя Мосальского. "Да, Вы уже, -- продолжал он, -- толкуйте себе это дело как Вам угодно, а Бонапарте ужасно озлоблен на нас. В день перехода своего через Неман он публично объявил, что только тогда будет доволен, когда повесит первого русского сенатора, который попадется ему в руки. Вам-то это ничего, -- продолжал Багратион, -- Бонапарте, я чаю, и не знает, что это за птица -- Князь Мосальский, а имя Багратиона, по несчастию, очень ему известно, попадись я ему только в руки. Он будет на мне мстить за брата, Князя Петра Ивановича, который умел от него ускользнуть с вверенным ему корпусом и соединился с главною нашею армиею...".
У Калужской заставы при выходе из Москвы 19 октября 1812 г.
Можно представить себе, как эта сцена всех веселила, и в особенности Графа Ростопчина. Он все время хохотал, а Князь Багратион с притворно жалким видом и слабым голосом спрашивал у него: "Да помилуйте, Граф, я, право, не знаю, что находите тут так забавного и чему Вы радуетесь и смеетесь". Кн. Мосальский был смутен и углублен в печальные размышления. Лицо его только тогда несколько прояснилось, как Граф Ростопчин, как будто сериозно опровергая слова Багратиона, сказал ему: "Помилуйте, Князь, неужели Вы этим бредням даете веру? Все это не что иное, как пустые выдумки".
"Пустые выдумки! Пустые выдумки", -- повторял с торжеством Мосальский. Он вскочил со своих кресел, начал ходить по комнате, повторяя: "Какой тут "Sénat dirigeant"?! Да и кто слышал сказанные Наполеоном слова и угрозы? Как это можно? Это все выдумки неблагонамеренных людей, чтобы тревожить и возмущать Русский народ. Осмелится ли Наполеон?..".
"Осмелится ли Наполеон?.. Вот прекрасно, -- отвечал Багратион, -- да ведь он осмелился же шагнуть через Рейн, вторгнуться в чужое Государство, с которым был в хороших отношениях, захватить и расстрелять не нашего уже брата Сенатора, а Принца Крови, Герцога Ангенского"52
Мосальский начал было успокаиваться замечаниями, которые делались около него: один говорил, что в несчастной судьбе Герцога замешана политика, другой -- что Наполеон жертвою этою хотел дать Франции залог вечной вражды и непримиримости своей с Бурбонами и т. д. И сам Мосальский, наконец, сознавался, что хотя злодейство это не может быть ничем оправдано, но тут был повод политический, особенной важности, а в этих случаях такой злодей, как Наполеон, не колебался ни минуты. Это в пример ставить нельзя: там была речь о Франции, а здесь -- о России.
Багратион как будто не мог видеть Мосальского не иначе, как в тревожном расположении духа, посмотря на Графа Ростопчина, отвечал на замечания Князя: "Вы говорите, Князь, что это в пример не идет ...Ну! Хорошо, положим, что Наполеон видел в Герцоге Ангенском опасного соперника. Я очень люблю, что Вы говорите: это не идет в пример... Да разве наш Чернышев53 имел какие-нибудь виды на французский престол? А Вам, я полагаю, точно известно, что Чернышев, подкупив в Париже чиновника Главного штаба, который доставил ему списки французской армии, удрал в Петербург орлиным полетом. Хорошо, что опознали и что телеграфная депеша, отправленная для его арестования, не настигла его в пределах Франции... А то, как Вы думаете, не посмотрел бы Наполеон на прекрасные глаза, отличный стан Императора Александра Павловича и на 800-тысячную нашу армию. Чернышев был бы расстрелян вместе с французским чиновником, которого он подкупил".
"Да нет в том сомнения, как же Вы хотите, -- возразил Приклонский, -- обращаясь к Графу Ростопчину, чтобы Англия и я, мы признавали императором такого мерзавца, каков Наполеон? Да вы это только так говорите, шутите, а думаете так же, как и все благоразумные и благонамеренные люди. А каковы стишки, написанные под портретом Бонапарта! О, позвольте спросить у Вашего Сиятельства, кто их сочинил?".
Переходя вдруг от громкого смеха в глубокую задумчивость, Граф Ростопчин отвечал: "Нечего таить, я их сочинил, где рука, тут и голова, но я прошу Вас, Николай Богданович, молчать и меня не выдавать. Я знаю, что Его Величество Император Французов без того меня не жалует, чего доброго! ... станет добираться до имени того, который осмелился так его поносить, да еще и письменно!".