"Ба! Как кстати Вы пожаловали, Дмитрий Маркович, -- сказал Граф входившему в ту минуту Полторацкому, -- я все хотел у Вас спросить, правда ли (как уверяли меня), что Вы отправили в Калужскую вашу деревню конюхов и коновалов с приказанием англизировать там всех крестьянских лошадей?".
Полторацкий принимал слова Графа Ростопчина за то, что они были и, желая продолжить шутку, отвечал: "А Вы как думаете, Граф? Дело, право, возможное... Я Вам скажу, что у моих мужиков нет лошади, которая бы не годилась любому кавалерийскому офицеру нашему под седло... Да я точно украсил бы крестьянских своих лошадей, отрубя им хвосты... да вот беда: чем стали бы бедные лошади оберегаться от мух и слепней?". На это замечание Граф тотчас возразил: "Да этому горю можно пособить".
"Чем же, Граф? Разве для времени полевых работ пришивать лошадям фальшивые хвосты?".
"Нет, совсем не то, -- отвечал Ростопчин, засмеявшись. -- У Вас в Калуге не без молодежи: стоит только дать приказ старосте, что когда будут пахать землю, то чтобы наряжали они ко всякой сохе по мальчику или девочке, которые обмахивали бы лошадей и веточками защищали их от нападения мух и слепней". Можно представить себе, с какою благодарностью был принят Полторацким полезный этот совет, и как он нас всех позабавил.
"Итак, -- сказал вдруг Граф Ф. В., переменяя разговор, -- выходит, что все, что рассказывали в городе о кургузых лошадях и экономических планах Дмитрия Марковича, что все это -- сущий вздор... Пуф! Нет! Шутки в сторону, -- прибавил Граф. -- Что происходит в белом свете достоверного и о чем толкует теперь Москва? Князь Андрей Александрович... вы что-то невеселы сегодня... сообщите же нам какие-нибудь новости!".
"Да что Вам сказать, Граф, Вы лутче нас все знаете, -- отвечал Мосальский, озабоченный нашедшею на Россию тучею и воображавший, что французы стучат уже в вороты мясницкого его дома, -- Я вам признаюсь, что не вижу ничего утешительного, а мне кажется, что, на всякий случай, всего благоразумнее было бы заблаговременно отправляться в дальние деревни, забрав с собою, что всякий имеет в доме своем драгоценнейшего".
"Можно ли, Князь, -- возразил на это Давыдов, -- иметь такие мрачные мысли? Чего Вы боитесь? Да мы не подрались еще порядочно ни разу!".
"Да когда же мы будем драться? А между тем Бонапарте в Смоленске", -- говорил Мосальский...
"Да разве не было у нас нашествия Татар, -- возражал Давыдов, -- да мы однако ж их уходили! Война только еще разыгрывается... мы все сосредотачиваемся, Наполеон лезет вперед, то есть все ближе к нам, далее от Франции. Конечно, лутче было бы разбить неприятеля на границе нашей, не впускать его в пределы России, но надобно принять в уважение, что мы, отступая от Польских провинций50, для нас, во всяком случае, не надежных, углубляемся в нашу Православную Русь, а Наполеон, нападая на нас, все более и более удаляется от своих ресурсов; между ним и Парижем -- ненавидящая его Германия -- да как ручиться, чтобы и французам не надоела эта война, что они будут продолжать спокойно жертвовать своею кровью алчности Наполеона".
Рассуждения эти имели, конечно, благоразумную свою сторону, и хотя Граф Ростопчин вполне их разделял, но чтобы еще более встревожить Князя Мосальского, он отвечал Давыдову: "Оно все так, Денис Васильевич, вы судите как храбрый воин, но как-то еще ветер подует... нам памятен еще Аустерлиц51... Одно сражение может все поколебать и все решить". Так-то подшучивал в приятельском кругу Граф Ростопчин, но в больших обществах и при важных случаях он рассуждал, писал и действовал иначе.