"Я -- разсказываетъ Юліанъ Шмидтъ -- видѣлся съ Тургеневымъ послѣдній разъ три года назадъ, когда онъ возвращался изъ своей ежегодной поѣздки въ Россію впервые съ нѣкоторой надеждой на будущее своего отечества. Онъ именно замѣтилъ явный прогрессъ въ развитіи крестьянской жизни. Этимъ настроеніемъ, какъ онъ признавался, онъ въ особенности обязанъ былъ своему сосѣду по имѣнію, графу Толстому, котораго онъ расхваливалъ мнѣ, какъ высоконравственный характеръ. Тургеневъ предполагалъ въ слѣдующемъ году прожить въ Россіи цѣлое лѣто и отъ сожительства съ этимъ новымъ другомъ ожидалъ себѣ самаго благотворнаго вліянія. Въ несчастію, вскорѣ затѣмъ наступившая тяжкая болѣзнь, кончившаяся смертью, помѣшала такому предположенію. Тургеневъ цѣнилъ Толстого выше себя, не только какъ человѣка, но и какъ поэта. Чтобъ убѣдить и меня въ томъ же, онъ прислалъ мнѣ изъ Парижа французскій переводъ романа "Война и Миръ", который онъ считалъ значительнѣйшимъ произведеніемъ своего друга".
Нѣмецкій критикъ прочелъ этотъ романъ. Послѣдній по объему оказался не меньше трехъ романовъ Вальтеръ-Скота. Это -- исторія Россіи 1805--1815 гг. Въ романѣ охарактеризованы наполеоновскія войны, состояніе высшаго общества за то время, мечты и надежды тогдашней молодежи, воодушевленной патріотизмомъ. "Вскорѣ, сознается Шмидтъ, я убѣдился, что имѣю дѣло съ поэтомъ, который между современными романистами Европы занимаетъ первое мѣсто, и чѣмъ дальше читалъ я, тѣмъ сильнѣе возростало мое удивленіе. Отзывъ Тургенева я сначала приписалъ его большой скромности, но теперь убѣдился, наконецъ, что онъ имѣлъ право такъ отзываться". Шмидтъ и рѣшился познакомить нѣмецкихъ читателей съ преимуществами Л. Н. Толстого.
Повѣсти Тургенева, по словамъ критика, внушаютъ чувствительному читателю любовь и уваженіе къ поэту и въ образамъ его, но "онѣ подернуты какой-то темной окраской, которую никакъ нельзя смыть, ибо въ ней-то и заключается извѣстная прелесть, значеніе которой, однакожъ, иногда нельзя опредѣлить. Это -- какая то безнадежность, имѣющая своимъ общинъ источникомъ воззрѣніе поэта на человѣческую жизнь, а въ частности -- условія русской дѣйствительности. Въ вѣрности какого нибудь отдѣльнаго явленія, изображаемаго въ повѣстяхъ Тургенева, поэтъ умѣетъ вполнѣ убѣдить своего читателя, но насколько вся картина соотвѣтствуетъ правдѣ и дѣйствительности, это зачастую представляется тѣмъ большимъ вопросомъ, возбуждающимъ сомнѣніе, что поэтъ съ самаго почти наступленія зрѣлаго возраста жилъ заграницей, а свою родину видалъ лишь урывками. Та же меланхолія, которая такъ пріятна, оставаясь милымъ настроеніемъ, лишаетъ образы поэта ихъ жизненности. Вѣдь у живого человѣка всегда должна быть какая ни на есть надежда".
"Толстой довольно небрежно обрисовываетъ нравы эпохи Александра I; отдѣльные эпизоды нерѣдко обработаны хуже чѣмъ у Тургенева. Но онъ показываетъ намъ людей, которые чего-то хотятъ, иногда, конечно, и дурнаго, но иногда и того, въ чемъ имъ можно пожелать наилучшихъ успѣховъ. Онъ выставляетъ сложные характеры, въ различные фазисы ихъ развитія, тогда какъ у Тургенева они остаются такими, какими явились съ самаго начала повѣствованія. Общее воззрѣніе на Россію Толстого, не совсѣмъ безнадежно: въ лучшихъ изъ характеровъ его видно присутствіе чувства долга, которое, если нерѣдко устремляется по ложному пути, всегда, однакожь, побуждаетъ въ труду и дѣятельности. Если сравнить общество, изображаемое Толстымъ, съ обществомъ "Vanity Fair" Теккерея, гдѣ дѣйствіе романа происходитъ почти въ то же время, то, не знаю, какъ думаютъ другіе, мнѣ же послѣднее кажется и гораздо грубѣе, и гораздо эгоистичнѣе".
"При этомъ на сторонѣ Толстого есть другое существенное преимущество: богатство лицъ у него просто изумительно. У Тургенева, напримѣръ, большинство героевъ находятся въ общемъ родствѣ между собою, въ основѣ своей они -- сколки съ самого писателя, и даже въ героиняхъ его, которыхъ не трудно распредѣлить по группамъ, типическаго не Богъ вѣсть сколько. "Въ Войнѣ и Мирѣ" каждое лицо имѣетъ свой, совершенно особенвый, оригинальный, качественно уклоняющійся отъ прочихъ, образъ, и сколько бы ихъ ни сновало другъ за другомъ, авторъ обрисовываетъ ихъ такой твердой рукой, что они не только выступаютъ совершенно рельефно, по и остаются въ памяти. Какъ рисовальщика, Толстого можно сравнить съ Гогартомъ, съ тою только разницею, что онъ къ каррикатурѣ не прибѣгаетъ".
Въ живописныхъ свойствахъ таланта, но мнѣнію нѣмецкаго критика, Толстой уступаетъ Тургеневу. Подъ колоритомъ здѣсь разумѣются не кричащія, пестрыя краски, а гармоничность красокъ, переносящая насъ изъ обыденной дѣйствительности въ міръ поэтическихъ мечтаній. Это различіе обусловливается противоположностью, какая существуетъ между романомъ и повѣстью, частью же самымъ способомъ компановки.
Продолжая свое сравненіе Толстого съ Теккереемъ, Ю. Шмидтъ замѣчаетъ: "Теккерей положилъ начало "повѣствованію безъ героя". Уже это одно можетъ нравиться, новъ "Ярмаркѣ тщеславія" или, какъ у насъ переводилось "Vanity Fair", въ "Базарѣ житейской суеты", нѣтъ не только героя, но и единства дѣйствія, а это я считаю въ романѣ столь же поэтически необходимымъ, какъ и въ драмѣ. Теккерей сдѣлалъ школу. Многіе изъ новѣйшихъ англійскихъ романовъ распадаются на рядъ эпизодовъ безъ внутренней причинной связи. Это наиболѣе очевидно въ "Middlemarch" Элліота. Писательница выставляетъ сначала одну группу фигуръ, потомъ другую, третью и четвертую, которыя ничего общаго не имѣютъ между собою. Мало-по-малу группы сплетаются одна съ другой и такимъ образомъ устанавливается какая-то мѣстная связь, но изъ этой связи не возникаетъ никакой общей картины цѣлаго, такъ какъ каждая новая связь носитъ печать случайности. Въ этой же школѣ принадлежитъ и Толстой. Въ "Middlemarch", какъ и въ "Войнѣ и Мирѣ" -- рисовальный талантъ Элліота тоже великъ -- крайне интересуешься каждымъ въ отдѣльности эпизодомъ. Каждый эпизодъ завладѣваетъ вниманіемъ читателя. Но изъ этого частнаго интереса не получается приковывающаго вниманія въ цѣлому. Мы можемъ каждую минуту оставить книгу, не ощущая пустоты, и насъ нисколько бы не удивило, еслибы въ тремъ томамъ (французскаго перевода) прибавилось еще три новыхъ тома. Въ этомъ повѣствованіи все совершается, какъ въ самой жизни. Если намъ приходится дѣлить свое вниманіе между слишкомъ большимъ числомъ лицъ, то, какъ (бы ни были они интересны сами по себѣ, намъ это, наконецъ, наскучитъ. Въ настоящемъ художественномъ произведеніи предполагается правильное распредѣленіе свѣта и тѣни, а въ этомъ Толстой постоянно погрѣшаетъ, даже кажется, этого избѣгаетъ онъ намѣренно".
Такое уклоненіе отъ требованій эстетики критикъ приписываетъ философскому міровозрѣнію русскаго писателя, "отводящаго слишкомъ широкое мѣсто случайностямъ въ жизни. Толстой вовсе не настолько скептикъ, чтобъ допускать нравственнаго человѣка до сомнѣній въ своей личности, но ходъ исторіи въ его глазахъ лежитъ слишкомъ далеко отъ рамокъ разумной воли".
Половина романа "Война и Миръ" отведена военнымъ событіямъ. Картины отдѣльныхъ стычекъ и боевыхъ эпизодовъ нарисованы мастерски. Толстой знаетъ войну по собственному опыту и умѣетъ такъ жизненно ввести насъ во всѣ ея случайности, что мы чувствуемъ себя какъ бы участниками ея. Такія картины, какъ пожаръ Москвы, никогда не забываются. Всего этого было бы достаточно, еслибы война описывалась эпизодически, но авторъ хочетъ показать намъ весь ходъ ея. Тутъ-то и выступаетъ наружу его убѣжденіе, что въ успѣхахъ войны разумнымъ диспозиціямъ принадлежитъ самая ничтожная роль,-- диспозиціи дѣлаются, но событія идутъ своимъ чередомъ. Войска стягиваются туда, гдѣ имъ нечего дѣлать, непріятель -- въ такомъ же положеніе, а массы подвигаются впередъ чистой случайностью или, вѣрнѣе, какой-то таинственной демонической силой, о которой не можетъ дать себѣ отчета и самый мудрѣйшій. Поэтому любимый герой Толстого -- Кутузовъ, не составляющій никакихъ плановъ, но предоставляющій все самому ходу вещей. Такой взглядъ на войну вредитъ роману въ томъ отношеніи, что онъ въ концѣ концовъ наскучиваетъ читателю: ничто такъ не утомительно, какъ непрерывная смѣна случайностей, но она же и не соотвѣтствуетъ дѣйствительности.
Вообще нѣмецкій критикъ не согласенъ со взглядомъ Толстого на войну. Опытъ его соотечественниковъ въ 1866 и 1870 гг. убѣдилъ критика, что вѣрные планы могутъ рѣшить побѣду. Военныя картины Толстого производятъ на Шмидта "почти такое же впечатлѣніе, какъ картины Верещагина (В. В.)" Изображенія семейной жизни того времени касаются преимущественно высшаго общества. И это не по внутреннему влеченію автора. Напротивъ, этотъ классъ людей слегка вылощенныхъ, но внутренно грубыхъ и ординарныхъ, противенъ Толстому, и онъ вмѣстѣ съ Руссо ищетъ правдивыхъ типовъ истинной человѣчности въ низшихъ, еще неиспорченныхъ слояхъ народа. Онъ хотѣлъ только обрисовать ту часть Россіи, которая въ описываемую эпоху имѣла политическое значеніе.