Тѣ не понимали, что съ ними хотятъ дѣлать. Сообразивъ, что насъ хотятъ пересчитать, я скомандовалъ: "стройся по четыре въ рядъ". Всѣхъ плѣнныхъ здѣсь оказалось 120 человѣкъ. Я кое-какъ по-англійски объяснилъ, кто я такой, хотѣлъ было указать на волосы, во, дотронувшись до головы, увидѣлъ, что они всѣ опалены. Скоро насъ повели въ жилую палубу, мнѣ дали офицерскую каюту и предложили ванну; пришелъ докторъ, осмотрѣвъ голову и рану въ ногу, сдѣлалъ перевязку и посовѣтовалъ остричь совсѣмъ волосы; на крейсерѣ оказался превосходный цирюльникъ, жившій во Владивостокѣ. Затѣмъ мнѣ принесли матросское платье и пригласили въ командиру "Азумы" капитану Фюдзи, который имѣетъ почему-то нашъ орденъ Анны 2-й степени. При входѣ въ каюту, я поклонился капитану, но онъ съ самымъ серьезнымъ видомъ указалъ на висѣвшій тутъ же портретъ микадо; пришлось поклониться и микадо. Послѣ этой церемоніи капитанъ пригласилъ меня къ столу, уставленному виномъ, фруктами, сигарами, папиросами и кофе. "Куда вы шли?" спросилъ по-англійски капитанъ. Я отвѣтилъ, что не знаю. Капитанъ не настаивалъ, продолжалъ задавать другіе вопросы и разсказалъ о боѣ подъ Портъ-Артуромъ. При прощаніи онъ предложилъ мнѣ офицерскій костюмъ и неизмѣнную у японцевъ пачечку бумаги, которая, какъ увидите потомъ, пригодилась для болѣе важнаго случая. Послѣ этого я присутствовалъ на операціи, сдѣланной двумъ русскимъ морякамъ, а затѣмъ и на похоронахъ нашихъ матросовъ. Послѣднія происходили на верхней палубѣ, здѣсь собрались японскіе матросы и наши, уже одѣтые въ чистое японское платье; командиръ крейсера былъ въ мундирѣ; я совершилъ краткую литію, японцы дали три залпа и тѣло матроса, скончавшагося передъ самой операціей, опустили въ море. Послѣ похоронъ я обратился со словомъ утѣшенія къ матросамъ и напомнилъ, что имъ, какъ нижнимъ чинамъ, не слѣдуетъ отвѣчать на распросы японцевъ. Проходя -- мимо командира крейсера, русскіе моряки отдали ему честь. Я поблагодариль его за почести, оказанныя умершему. "Мы храбрыхъ уважаемъ",-- отвѣтилъ командиръ.
Все это происходило на пути въ Сасебо. Не доходя до Симоносекъ, миноноски и минные крейсера получили какое-то приказаніе, а мы часовъ въ 8 вечера стали на якорь въ проходѣ въ Сасебо. Часовъ въ девять выхожу въ коридоръ и къ своему изумленію встрѣчаю здѣсь капитана Садова и двухъ нашихъ чиновниковъ -- комисара и шкипера старика Анисимова, державшаго на своей груди икону Спасителя, которою я благословлялъ на "Рюрикѣ" умирающихъ; Анисимовъ подобралъ ее на водѣ. Встрѣченныя мною лица, какъ оказывается, путешествовали съ одного крейсера на другой и попали наконецъ на "Азуму". Къ утру подошли въ Сасебо и часовъ въ девять стали собираться на шлюпку; тутъ же везли плѣнныхъ и съ другихъ крейсеровъ. Среди нихъ я увидѣлъ барона Шиллинга, онъ выдѣлялся среди другихъ, одѣтый только въ нижнее бѣлье: въ виду его большого роста у японцевъ не нашлось для него подходящаго платья. Насъ высадили на берегъ, зрителей и любопытныхъ было мало; офицеровъ, среди которыхъ кромѣ раньше названныхъ я увидѣлъ лейтенанта Иванова 13-го, мичмана Терентьева, прапорщика Арошидзе и инженеръ-механика Гейне, повели въ морскія казармы. Довольно чистое помѣщеніе ихъ было уставлено кроватями съ пологами, но безъ подушекъ. На слѣдующее утро лейтенанту Иванову велѣли составить списокъ военно-плѣнныхъ -- ихъ оказалось 604 человѣка, включая раненыхъ (убитыхъ на "Рюрикѣ" было 192 человѣка, раненыхъ 230, изъ нихъ тяжело 33; изъ числа 374 здоровыхъ, строевыхъ на крейсерѣ въ концу боя оставалось всего около 100 человѣкъ). На четвертыя сутки нашихъ офицеровъ по одиночкѣ вызывали къ начальнику штаба въ Сасебо и дѣлали распросы. Жизнь въ Сасебо была для насъ тягостною: кромѣ неотлучно находившагося при насъ японскаго офицера, къ дверямъ казармы поставлены были часовые, абсолютно не спускавшіе съ насъ глазъ; на дворѣ выхода также были поставлены часовые. Они слѣдили буквально за каждымъ нашимъ шагомъ. Ежедневно по утрамъ насъ посѣщалъ докторъ. Бумаги и карандашей, а тѣмъ болѣе газетъ намъ не давали, въ пищѣ старались приспособиться въ русскому столу и кормили вообще сносно. На пятый день очередь дошла до меня: въ штабѣ на распросы адмирала о военномъ положеніи Владивостока, о нашихъ походахъ и судахъ, я, пользуясь своимъ духовнымъ саномъ, не отвѣчалъ; адмиралъ извинялся, что за неимѣніемъ другого помѣщенія держитъ меня вмѣстѣ съ плѣнными (онъ конечно и не подозрѣвалъ, что это было для меня единственнымъ утѣшеніемъ). При прощаніи я обратился къ нему съ просьбой, нельзя ли хоронить умирающихъ нашихъ въ Нагасаки, гдѣ имѣется русская церковь и гдѣ о могилахъ ихъ будутъ знать соотечественники. "Объ этомъ я именно и хотѣлъ съ вами посовѣтоваться,-- отвѣчалъ адмиралъ.-- Сасебо закрытый порть, хоронить здѣсь неудобно". По возвращеніи къ своимъ, я сообщилъ, что меня скоро повидимому отдѣлятъ или совсѣмъ вышлютъ изъ Сасебо и высказалъ, что не вернусь въ Россію. Ивановъ собралъ совѣтъ, на которомъ рѣшили, что мнѣ надо ѣхать и свезти какимъ бы то ни было путемъ донесеніе. И вотъ ночью лейтенантъ Ивановъ сталъ писать краткое донесеніе: у кого-то оказался карандашъ, а я вспомнилъ о пачечкѣ бумаги, подаренной мнѣ еще капитаномъ "Азумы". Составляли донесеніе лежа въ постели, я лежалъ справа отъ Иванова, Шиллингъ слѣва и были караульными, при появленіи часового старались всѣми путями замаскировать свое занятіе; въ четыремъ часамъ утра сообщеніе было готово, я положилъ его въ вату, а ею прикрылъ рану на ногѣ и забинтовалъ марлей. Утромъ докторъ пришелъ дѣлать перевязку, помогалъ ему нашъ фельдшеръ, разбинтовали ногу, я какъ бы нечаянно сбросилъ рядомъ съ собой завѣтную вату; рану промыли, я попросилъ ваты -- "да вѣдь эта совсѣмъ чистая", сказалъ фельдшеръ, подавая прежнюю. Донесеніе осталось незамѣченнымъ, не нашли его и послѣ, когда объявили мнѣ свободу и тщательно обыскивали, а также и на пароходъ изъ Сасебо въ Нагасаки. Грустно было разстаться со своими, тѣмъ болѣе, что при прощаніи запретили даже разговаривать. Подъ конвоемъ меня отвели на пристань и посадило на маленькій пароходикъ и только въ пути я узналъ, что онъ идетъ въ Нагасаки. Этого грустнаго путешествія мнѣ не забыть во всю свою жизнь: среди чужихъ людей, не говорящихъ даже по англійски, рядомъ съ четырьмя гробами русскихъ матросовъ, я, священникъ, сидѣлъ въ японскомъ костюмѣ и кепкѣ. Угнетающее, тяжелое чувство, слезы лились сами. Въ Нагасаки меня направили къ французскому консулу, который встрѣтилъ меня очень любезно и увѣдомилъ, что на слѣдующій день предстоять похороны русскихъ матросовъ.
Отпѣваніе происходило въ японскомъ храмѣ Шинто, куда васъ перевезли на катерѣ черезъ рейдъ. Въ присутствіи французскаго консула, губернатора Нагасаки, полиціймейстера и роты съ военнаго японскаго корабля три ихъ священника по обряду Шинто стали отпѣвать нашихъ матросовъ, говорили рѣчи, содержаніе которыхъ я узналъ черезъ переводчиковъ. И только на могилѣ я отпѣлъ своихъ солдатъ, надѣвъ епитрахиль и ризу, добытыя въ русской часовнѣ, поверхъ японскаго костюма. Послѣ панихиды сказалъ также рѣчь по-русски, ее перевели японцамъ, они видимо остались довольны. Въ Нагасаки я пробылъ девять дней въ ожиданіи парохода и все съ бумагой на ногѣ. И все это время тайная полиція не оставляла меня ни на минуту. При отъѣздѣ въ Шанхай мнѣ дали 35 рублей на билетъ. Въ Шанхаѣ, къ моему несчастью, всѣ меня принимали за японца: я происхожу изъ сѣверныхъ инородцевъ-якутовъ и типъ мой могъ ввести въ заблужденіе. Встрѣча съ адмираломъ Рейценштейномъ, попавшимъ сюда на "Аскольдѣ", прекратила мои мытарства. Ему я передалъ свое донесеніе, а въ мѣстныхъ англійскихъ газетахъ съ моихъ словъ написала правду о "Рюрикѣ". 19 сентября я выѣхалъ изъ Шанхая, а 7 октября былъ уже въ Петербургѣ".
