-- Смотрите, Николай Дмитріевичъ, какого звѣря вытащили,-- пошутилъ одинъ врачъ.
-- Поищите, нѣтъ-ли еще,-- попросилъ я его тогда.
Одинъ осколокъ попалъ капитану въ грудь. Рана гноилась послѣ этого. Когда ее чистили, то вытащили изъ нея куски сукна отъ тужурки.
-- Вотъ портретъ немножко испортили!-- остритъ надъ собой капитанъ, указывая на бугорокъ на вискѣ: тамъ, оказывается, еще сидитъ осколокъ.
Нѣсколько осколковъ вытащено у капитана, но много еще осталось. Въ одной рукѣ сидитъ еще цѣлыхъ 6 осколковъ, остались они въ ногѣ и въ груди. Капитанъ Дабичъ не будетъ изъ вынимать, такъ какъ они его не безпокоятъ. Онъ считаетъ, что "счастливо отдѣлался.
-- Да, мнѣ всѣ говорятъ: "высокій номеръ!" Посмотрите, какъ пробило платье на мнѣ -- сапоги, фуражку превратило въ рѣшето. Врачъ боялся, какъ бы не было трещины въ черепѣ. Нѣтъ, ничего, только вдавленность осталась.
Интересно, что пробило бывшій въ карманѣ у капитана образокъ; карманъ какъ разъ приходился противъ сердца.
-- Какой, вѣроятно, грохотъ былъ во время боя! Какъ барабанныя перепонки уцѣлѣли?
-- У насъ у всѣхъ уши заткнуты были ватой; кромѣ того, мы старались держать ротъ открытымъ.
-- Но вы не можете себѣ представить,-- продолжалъ капитанъ,-- какъ во время боя притупляются нервы. Сама природа заботится, кажется, о томъ, чтобы все тамъ можно было перенести. Теперь, когда все улеглось во мнѣ, успокоилось, мнѣ кажется, что я не вынесъ бы такихъ картинъ и сценъ, какія пришлось видѣть тамъ. Я раньше былъ очень нервный. Я не могъ видѣть крови. А тамъ -- смотришь на палубу, всю усѣянную частями человѣческаго тѣла: валяются руки, ноги, черепа безъ глазъ, безъ покрововъ, точно въ анатомическомъ театрѣ, и проходишь мимо всего равнодушно, потому что весь горишь однимъ желаніемъ -- побѣды. Только велишь матросамъ посыпать палубу пескомъ, чтобы нѣсколько было ходить. На глазахъ гибнутъ люди десятками, и къ этому относишься такъ, какъ будто это въ порядкѣ вещей. Изъ группы, стоявшей, напримѣръ, у мачты, сразу было убито на моихъ глазахъ 8 человѣкъ, одинъ лишился разсудка, и только одинъ спасся. Одному пробило черепъ до мозга, онъ потерялъ способность говорить, но сознаніе сохранилъ. Потомъ въ госпиталѣ его учили говорить, какъ младенца.