Изучающему литературы народовъ древности, среднихъ вѣковъ и новѣйшаго времени, въ ихъ непрерывномъ развитіи и взаимнодѣйствіи, нерѣдко попадаются параллели и аналогіи въ области художественнаго творчества различныхъ народныхъ группъ, отдѣленныхъ одна отъ другой пространствомъ вѣковъ. И это, безъ сомнѣнія, потому, что духъ человѣческій въ сущности всегда оставался неизмѣннымъ; потому, что одинаковыя причины всегда оказываютъ одинаковое дѣйствіе, и у всѣхъ націй, доросшихъ до извѣстной высоты культуры, возникали однѣ и тѣ же проблеммы. На такое же сопоставленіе напрашивается и проблемма, нашедшая себѣ выраженіе въ трехъ величайшихъ произведеніяхъ художественнаго творчества, названія которыхъ приведены выше {Это указаніе на родственность названныхъ твореній, по ихъ основному мотиву, дѣлалось не разъ. Составители руководствъ по исторіи литературы, какъ Шерръ, напримѣръ, упоминаютъ о такой родственности не только Іова, Прометея и Фауста, но и Шекспировскаго Гамлета, и Байроновскаго Каина. Намъ, однако, важны здѣсь не варіаціи одной и той же тэмы. Иначе параллель въ данномъ случаѣ можно бы распространить еще дальше. И въ персидскомъ "Шахъ-Наме" найдется свой Фаустъ и свой Прометей. Даже въ рай сномъ миѳѣ о первомъ человѣкѣ не трудно отмѣтить зародышъ Фауста. Кахъ ни привлекательны, быть можетъ, эти генеалогическія изысканія, но для цѣлей предлагаемаго этюда они не имѣютъ значенія. Задача этюда болѣе скромная,-- прослѣдить прогрессивное развитіе одной и той же нравственной идея, выраженной въ трехъ созданіяхъ поэзіи различныхъ народовъ и эпохъ, не касаясь однако ихъ художественныхъ достоинствъ.}. Одно досталось намъ отъ ветхозавѣтныхъ евреевъ, другое завѣщано античнымъ міромъ, третье принадлежитъ новѣйшей эпохѣ, и каждое изъ нихъ выросло и расцвѣло на своей родной почвѣ, въ непосредственной зависимости отъ окружавшей его атмосферы. Изучая ихъ параллельно, видишь ясно, какъ подъ дѣйствіемъ этой различной атмосферы одно и то же зерно даетъ ростки первоначально еле замѣтные, жидкіе и дряблые, потомъ они становятся виднѣе и сочнѣе, выносливѣе къ непогодѣ и вѣтрамъ и, наконецъ, крѣпнутъ настолько, что изъ нихъ выходить вѣтвистое и многолѣтнее дерево; видишь, какъ робкій порывъ мысли, пробудившейся въ неблагопріятныхъ условіяхъ, по мѣрѣ ихъ улучшенія, подъ лучами знанія и свободы, созрѣваетъ въ сознательную идею,-- которая переходитъ въ жизнедѣятельное стремленіе.
Въ самомъ дѣлѣ, всѣ три литературныхъ типа -- восточный Іовъ, этотъ "правовѣрный" {По-арабски.}, эллинскій Прометей, этотъ "провидецъ" {Буквальное значеніе по-гречески.} и европейскій Фаустъ, этотъ "счастливый" {Faustns -- счастливый.} мужъ желаній -- воплощаютъ въ себѣ терзающее человѣка раздвоеніе души его. Въ очертаніи типа безсильнаго и подневольнаго борца со зломъ, въ Іовѣ, вырисовывается уже силуетъ титаническаго характера Прометея, а съ этимъ характеромъ образъ борца, недовольствующагося плодами цивилизаціи, доискивающагося болѣе возвышеннаго счастья и болѣе высокаго могущества, складывается въ яркій и типическій портретъ Фауста. У всѣхъ троихъ одинъ общій источникъ недовольства жизнью -- глубокій разладъ дѣйствительности съ идеаломъ человѣческаго счастья; у всѣхъ троихъ душевное раздвоеніе излечивается возвращеніемъ къ блаженству духовнаго равновѣсія. Но каждый изъ нихъ совершаетъ это по своему, примѣнительно къ воззрѣніямъ и чувствамъ своей эпохи, своей среды. Одному утѣшеніемъ служитъ вѣра, другому -- надежда, третьему -- любовь.
I
Ветхозавѣтный еврей, образецъ терпѣнія и покорности передъ волей Іеговы, поверженный для испытанія своимъ богомъ въ незаслуженныя несчастія, осмѣлился возроптать на свой жребій. Самый ропотъ не былъ заносчивымъ. "Твои руки трудились надо мною, и образовали всего меня кругомъ, и Ты же губишь меня",-- вотъ что вырвалось изъ груди страдальца. Но стоило Іеговѣ напомнить человѣку, "омрачившему Провидѣніе словами безъ смысла", что тотъ, котораго разумъ не въ состояніи постигнуть видимаго міра, не смѣетъ доискиваться высшихъ помысловъ его устроителя, и библейскій пессимистъ тотчасъ смирился, отрекся отъ своихъ сомнѣній въ справедливости Іеговы и "раскаялся въ прахѣ и пеплѣ".
Тутъ, стало быть, восторжествовала еврейская мораль, въ силу которой тайны мірозданія и судебъ человѣческихъ неисповѣдимы смертному. Земной порядокъ вещей, такъ высоко поэтически прославленный въ бесѣдѣ Іеговы съ Іовомъ, напротивъ, убѣждаетъ израильскаго пессимиста въ глубинѣ его невѣдѣнія, въ необходимости смирить свою волю и покоряться неисповѣдимымъ велѣніямъ свыше. Жизнь и страданія Іова служатъ какъ бы предостереженіемъ смертному, что право на счастье и благополучіе въ рукахъ Іеговы, что и безбожнику оно можетъ улыбнуться, если Богъ Израиля пожелаетъ предостеречь или смутить нечестивца своими милостями, а несчастье, въ видѣ испытанія, можетъ поразить и воплощенную добродѣтель.
Съ точки зрѣнія ветхозавѣтнаго еврея существованія зла въ мірѣ, управляемомъ Іеговой, не полагалось. Понятіе о немъ пришло изчужа, со стороны. Книга Іова, дѣйствительно, въ данномъ случаѣ обличаетъ вліяніе персидскаго дуализма. Сатана тутъ впервые предсталъ передъ Іеговой, вмѣстѣ съ другими исполнителями его повелѣній. Моисеево же еврейство не знало такихъ лукавыхъ и вѣроломныхъ прислужниковъ. Борьба съ злыми искусителями человѣка, которые раздѣляли бы наравнѣ съ добрыми духами власть надъ міромъ, извѣстна была только Зороастрову кодексу. Въ "Вендидадѣ", напримѣръ, гдѣ Орнуздъ, представитель добра, научаетъ своего пророка Зороастра "доброму закону", разсказано, какъ злые духи, побуждаемые своимъ предводителемъ Ариманомъ, набросились на этого пророка изъ странъ сѣверныхъ. Демоны, говоритъ Зороастръ, искали меня уничтожить, и онъ храбро пошелъ имъ на встрѣчу. "Я перебью твоихъ злыхъ созданій", сказалъ онъ Ормузду.-- Не убивай ихъ, Зороастръ, но скорѣе отрекись отъ маздаянскаго закона и достигнешь полнаго счастья. "Нѣтъ, я не отрекусь отъ священнаго закона".-- Но какимъ же оружіемъ ты думаешь уничтожить мои созданія? "Священной жертвой и молитвами священнаго текста, это -- мое совершенное оружіе". И посредствомъ молитвъ Зороастръ проклялъ войско Аримана.
Такое представленіе о присутствіи въ мірѣ зла авторъ "Книги Іова", очевидно, могъ вынести съ береговъ Евфрата и, слѣдовательно, его произведеніе относится къ періоду послѣ плѣненія Вавилонскаго. Но, усвоивъ чужое воззрѣніе, библейскій еврей, все-таки, остался вѣренъ себѣ и заимствованное сдѣлалъ своимъ, сливъ его съ Моисеевыми возрѣніями и показалъ, какъ справедливость Іеговы и его благость умѣютъ примиряться съ видимымъ зломъ. Оттого-то, вѣроятно, и сатана, поражавшій Іова, по велѣнію свыше, послѣ бесѣды страдальца съ Богомъ Израиля, не счелъ нужнымъ выступать на сцену, какъ въ началѣ "Книги". Пораженіе злато духа молчаливо признается, особенно, когда всѣ отнятыя имъ у Іова земныя блага возвращаются Іеговой вдвойнѣ. Еврейская черта видна здѣсь и въ самомъ мотивѣ въ примиренію со зломъ. Примиреніе это обусловливается достиженіемъ личнаго благополутаі и внѣшняго благоденствія.
Но въ сѣтованіяхъ Іова уже виденъ зародышъ Прометея, зародышъ самостоятельной личности и характера. Развиться этому зародышу въ нѣчто цѣльное и опредѣленное трудно, да и нельзя было въ ветхозавѣтной обстановкѣ потому, что у евреевъ единственной самостоятельной личностью почитался Іегова, который и подавлялъ собою всякое проявленіе свободной воли у людей, не говоря уже о свободномъ дѣйствіи. А тѣмъ болѣе немыслимо было ожидать проявленія титанической непреклонности воли, какой отличается "Прикованный Прометей" Эсхила.
II.
Подобно Іову, и Прометей захотѣлъ познать тайны мірозданія и бороться со зломъ. Какъ въ Іовѣ подобное желаніе столкнулось съ необходимостью безусловно повиноваться волѣ Іеговы, отъ котораго все исходитъ и къ которому все возвращается, такъ и надъ Прометеемъ нависла страшная гроза. Отъ рока эллину некуда было уйти. Отсюда борьба становится неминуемой. Успѣхъ ея долженъ быть купленъ цѣною личныхъ страданій. Но вотъ и разница въ положеніи того и другаго борца.