Съ тѣхъ поръ въ теченіе полу столѣтія варіація на тэму "Фауста" не переставали слѣдовать одна за другой. Въ своемъ троякомъ воплощеніи -- философскомъ, литературномъ и артистическомъ -- онъ оказывалъ истинное обаяніе на людей мысля и печатнаго слова. Отмѣтимъ здѣсь весьма любопытную и недавнюю попытку Камилля Беллига ("Faust") прослѣдить эту полувѣковую борьбу со сфинксомъ германскимъ. Беллигъ, пробуя объяснить "Фауста", согналъ всю трудность и сложность подобной задачи, ибо каждый обыкновенно толкуетъ по своему всѣ выраженныя въ трагедіи Гёте тайны человѣческой души, ей сомнѣнія, ея страсти и порывы къ раскаянію; для каждаго эта эпопея борьба человѣческихъ инстинктовъ съ требованіями разума служитъ зеркаломъ, въ которомъ каждый ищетъ слѣдовъ своей мысли и своихъ сердечныхъ движеній. Всегда тутъ, стало быть, анализъ получается нѣсколько индивидуальный; Беллэгу пришла счастливая мысль анализировать главнымъ образомъ художественныя и артистическія произведенія, вызванныя къ жизни созданіемъ Гёте. Тахъ, безсмертный сюжетъ "Фауста" искушалъ талантъ живописцевъ и композиторовъ,-- Делакруа, Ари Шеффера, Берліоза, Гуно и Шумана. Къ сожалѣнію, этотъ этюдъ, при всѣхъ его литературныхъ достоинствахъ, не чуждъ пристрастія къ излюбленнымъ автору композиторамъ.}, попадаетъ ко двору императора Максимиліана I, при особѣ котораго Мефистофель занимаетъ должность шута. Императоръ предается беззаботной веселости, незамѣчая, какъ государство доходитъ до разворота и упадка. Императору вздумалось вызвать образъ Елены. Но Фаустъ самъ плѣняется ея идеальной красотой до самозабвенія. Но, когда онъ хочетъ схватить явившійся призракъ, происходитъ взрывъ, Фаустъ лежитъ на землѣ, а Елена исчезаетъ въ туманѣ. На этомъ кончается первое дѣйствіе 2-й части. Мефистофель переноситъ обезсиленнаго Фауста въ его прежній кабинетъ, гдѣ его Фамулусъ Вагнеръ, этотъ "бумажной мудрости сухой ползунъ", какъ его мѣтко назвалъ Струговщиковъ въ своемъ переводѣ "Фауста" (1-я часть), только что сдѣлалъ великое открытіе. Ему удалось искусственнымъ путемъ создать человѣчка Гомункула. Этотъ человѣчекъ, знаменующій собой стремленіе человѣчества въ идеалу высшей культуры, выказываетъ свой скороспѣлый разсудокъ особеннаго рода. Онъ называетъ Мефистофеля, этого отрицателя, своимъ "братцемъ", отгадываетъ мысли Фауста, которыя все еще сосредоточены на Еленѣ, и совѣтуетъ ему отправиться на античную почву. Не бывавъ тамъ, Фаустъ не можетъ бытъ культурнымъ. Въ Фарсалѣ предстоятъ Вальнургіева мочь и сборище древнегреческихъ привидѣній; только тамъ Фаустъ могъ бы исцѣлиться. Такъ и случилось. Мефистофель и Гомункулъ вмѣстѣ съ Фаустомъ несутся по воздуху и спускаются на Пеней. Гомункулъ освѣщаетъ дорогу въ идеальный міръ греческаго искусства своимъ интеллигентнымъ фонаремъ. Только что коснулся земли Фаустъ, какъ уже спрашиваетъ: "А гдѣ она?" И блуждаетъ онъ въ кругу миѳологическихъ существъ, разспрашивая:
Скажите лики женскіе сейчасъ:
Елены кто не видѣлъ-ли изъ васъ?
Центавръ Хиронъ сажаетъ Фауста къ себѣ на спину и везетъ къ предсказательницѣ Манто, дочери Эскулапа, въ качествѣ помѣшаннаго, котораго ей надо излечить. Но она восклицаетъ: "кто хочетъ невозможнаго,-- мнѣ милъ", и обѣщаетъ провести Фауста темными ходами къ Персефонѣ. Тамъ онъ можетъ свидѣться съ Еленой. Сцена, въ которой должно было произойти это свиданіе, осталась ненаписанной. Но въ третьемъ актѣ, послѣ того, какъ пронеслись всѣ чудеса классической Вальпургіевой ночи, послѣ того, какъ Гомункулъ, тщетно допытываясь у Ѳалеса и Анаксагора, какого направленія ему держаться, разбиваетъ, наконецъ, свою реюрту, въ которой, до тѣхъ поръ, заключены были его несмѣтныя духовныя силы, у ногъ красоты, на тронѣ Галатеи, послѣ того, какъ Мефистофель принялъ античную наружность, переодѣвшись фуріей Форкіадой, желаніе Фауста исполняется.
Елена является ему въ собственномъ дворцѣ въ Спартѣ. Въ памяти ея удержалось случившееся только по возвращеніи изъ Трои. Она какъ будто только что приплыла къ Спартѣ, посланная Менелаемъ впередъ, чтобъ принести жертву богамъ. Тутъ на порогѣ дворца встрѣчаетъ ее Мефистофель въ образѣ Форкіады и объявляетъ ей, что жертвой должна быть она сама. Однакожъ, Мефистофель предлагаетъ Еленѣ убѣжище. Въ отсутствіе Менелая, въ горахъ за Спартой поселился сѣверный воинственный народъ; предводитель его готовъ ограждать Елену. Она соглашается. Въ волшебномъ туманѣ Мефистофель переноситъ ее съ ея служанками въ средневѣковый дворецъ, едѣ Фаустъ, въ кругу толпы привидѣній, встрѣчаетъ ее въ качествѣ предводителя этихъ привидѣній и скоро пріобрѣтаетъ ея любовь. Онъ возвращается съ ней въ Аркадію. Ребенокъ Эвфоріонъ -- плодъ ихъ союза; этотъ ребенокъ проявляетъ слишкомъ кипучую страстью природу, онъ вырывается изъ рукъ родителей, взлетаетъ на скалы, все выше и выше, туда, "гдѣ смертный стонъ", наконецъ, прекрасный юноша падаетъ къ ногамъ родителей. Его духъ возлетѣлъ горѣ. Изъ глубины онъ зоветъ мать и та исчезаетъ {Въ образѣ Эвфоріона Гёте представилъ Байрона, какъ жреца новой лирической поэзіи. Любопытно упомянуть, что мнѣніе Бѣлинскаго о Байронѣ очень подходитъ Гётеву образу Эвфоріона, хотя комментаторы "Фауста" только въ недавнее время доискались значенія этого съ виду фантастическаго плода отъ сочетанія Фауста съ Еленой, идеаломъ классической красоты. "Душа его была бездонная пропасть", говоритъ нашъ критикъ про Байрона, "его притязанія на жязнь были огромны, а жизнь отказала ему въ его требованіяхъ... Въ аравійской пустынѣ желѣзнаго стоицизма нашелъ онъ свое убѣжище отъ карающей и презираемой имъ судьбы я не достигъ до обѣтованной земли благодати, гдѣ открывается вѣчная истина, разрѣшаются въ гармонію диссонансы бытія и мерцаетъ таинственнымъ блескомъ варя безконечнаго блаженства" (соч., т. II).}. Фаустъ стоитъ одинъ. Только платье и покрывало остаются въ рукахъ у него. Эти одежды Елены разрѣшаются облаками и уносятъ Фауста.
Въ четвертомъ актѣ Фаустъ спускается съ облаковъ на вершину высокой горы. Является Мефистофель и спрашиваетъ, не встрѣтилъ ли онъ во время своихъ странствій чего нибудь itкого, что приглянулось бы ему, чѣмъ бы онъ хотѣлъ обладать. У Фауста есть такое желаніе. Онъ хотѣлъ бы морской берегъ сдѣлать плодороднымъ, побѣдить необузданную стихію. И желаніе его быстро исполняется. Въ государствѣ того императора, у котораго онъ когда-то былъ, вспыхнуло возстаніе. Фаустъ и Мефистофель отправляются на помощь императору съ своей волшебной силой и разбиваютъ враговъ его. Въ благодарность за это, Фаустъ награждается морскимъ берегомъ. Но тутъ опять, повидимому, недостаетъ сцены, гдѣ это, дѣйствительно, было бы исполнено.
Въ пятомъ актѣ морской берегъ принялъ новый видъ. Гдѣ прежде приливали волны -- разведены пастбища, сады, построена деревня, выросъ лѣсъ. Правителемъ этой новой страны является престарѣлый Фаустъ. Мефистофель и духи послужили великой цѣли. Но за то, гдѣ только могутъ они, туда сейчасъ же дьявольски спѣшатъ внести злое начало. Вмѣсто торговли и судоходства они занимаются пиратствомъ. Гдѣ можно обойтись мирными средствами, они жгутъ и убиваютъ. Фаустъ чувствуетъ, что онъ не вполнѣ свободенъ, пока не отрѣшится отъ магіи. Тогда къ нему подходитъ "забота", онъ отказывается отъ магической силы и не произноситъ ни одного волшебнаго слова. Забота не покидаетъ его. Напрасно онъ устрашаетъ ее словами, напрасно потому, что отъ ея; дыханія онъ слѣпнетъ. Внутренно у него, однако, горитъ яркій свѣтъ и онъ сзываетъ своихъ людей на работу. Надо прокопать каналъ и онъ радуется, прислушиваясь къ стуку заступовъ. Но они выкопали не то, что было приказано, они выкопали ему могилу. Фаустъ, между тѣмъ, мысленно переносится въ будущее, когда на новой почвѣ станетъ благоденствовать простолюдинъ и труженикъ. Съ свободнымъ народомъ и онъ бы наслаждался жизнью. Вотъ тогда онъ сказалъ бы мгновенію: "Остановись! Прекрасно ты!". Съ такимъ чувствомъ умираетъ Фаустъ. Мефистофель упустилъ его изъ своихъ рукъ. Ему не удалось совратить Фауста съ прямой дороги. Въ своемъ безостановочномъ стремленіи къ общему благу, Фаустъ былъ дѣятеленъ до послѣдней минуты, и въ будущемъ уже предчувствовалъ освобожденіе. Тщетно Мефистофель выпускаетъ своихъ чертей; въ борьбѣ съ ангелами, они побѣждены. Небесные вѣстники уносить "безсмертное" Фауста. Марія, въ кругу трехъ кающихся грѣшницъ, несется къ нему навстрѣчу, Гретхенъ принимаетъ его и уноситъ въ высшія сферы: любовь спасаетъ Фауста.
Какъ ни различны между собой, на первый взглядъ, обѣ части "Фауста", но не трудно замѣтить въ нихъ несомнѣнную аналогію. Наиболѣе значительные мотивы въ первой части, повторены во второй въ высшей мѣрѣ, съ точки зрѣнія художественнаго изображенія. Тамъ, напримѣръ, нѣмецкая средневѣковая Вальпургіева ночь, тутъ -- классическая ночь; тамъ Вагнеръ -- фамулусъ Фауста, здѣсь онъ самостоятельный ученый; жаждущій знанія ученикъ первой части во второй представленъ надменнымъ и надутымъ пустой чванливостью бакалавромъ; молитва отчаянія Гретхенъ превращается въ молитву радости; роль Гретхенъ во второй части въ совершенно аналогическомъ положеніи Фауста исполняетъ Елена. Обѣ грѣшницы становятся добрыми геніями для Фауста. Онѣ его ободряютъ, онѣ его отклоняютъ отъ зла. Подобно Гретхенъ, на него оказываетъ дѣйствіе Елена съ перваго взгляда. Но и тутъ порывъ страсти уступаетъ мѣсто благороднѣйшимъ чувствамъ; у Гретхенъ читатель это видитъ ясно, у Елены онъ долженъ это отгадывать. Самый Амуръ у Гёте совсѣмъ не такой, какимъ его изображаютъ обыкновенно, не милый ребенокъ, окруженный вѣнкомъ грацій. Это -- скорѣе большой преступникъ, ищущій погубить такую простушку, такую мягкосердечную, довѣрчивую, кроткую, "безсознательно, но инстинкту, преданную предмету своей любви, какъ Гретхенъ. У Елены, напротивъ, все сознательно. Она понимаетъ свое сердце, она прислушивается къ нему, она поступаетъ не по инстинкту, а съ полнымъ убѣжденіемъ. И, однакожъ, образъ Гретхенъ такъ ясенъ и свѣтелъ, а образъ Елены окруженъ нѣкоторымъ туманомъ. Комментаторы "Фауста" склонны объяснять это обстоятельство забвеніемъ ею своего существованія среди богинь, полагая, что только подъ такимъ условіемъ она вступила въ союзъ съ Фаустомъ. Но не проще ли признать, что Гёте не могъ изобразить этотъ идеалъ высшей красоты съ какой либо неприглядной стороны. Къ тому же Елена явилась путеводной звѣздой на пути Фауста. Покинувъ его, она завѣщала своему сѣверному другу энергію животворной дѣятельности, которая отвлекла его отъ зла. Отсюда понятно и неудержимое стремленіе къ Еленѣ, олицетворяемое Гомункуломъ, этой звѣздой, освѣщающей путь прекрасной Галатеи, этой прелюдіи къ сочетанію Фауста съ вѣчной красотой.
Конечно, Гомункулъ кажется жалкимъ существомъ, какъ произведеніе жалкаго ума Вагнера, но жалокъ онъ до той минуты, пока въ лабораторіи своего папаши жарится на огнѣ, тщетно порываясь разбить реторту. Съ той же минуты, какъ смѣшная реторта, одухотворенная мыслью человѣческою, вырывается изъ рукъ "бумажной мудрости сухаго ползуна", Гомункулъ становится великъ. Онъ какъ бы олицетворяетъ собою тѣхъ мыслителей-ученыхъ, которые не съумѣли оставить поколѣніямъ "ни мысли благотворной, ни геніемъ начатаго труда". Ихъ маленькія мысли, вычитанныя изъ большихъ фоліантовъ, заключены въ тѣсную реторту ихъ духа, томятся на огнѣ ихъ нравственной немощности. Но пробилъ часъ, маленькая мысль вырывается изъ рукъ ея родителя; оставляя его перебирать негодный хламъ въ углу затхлой лабораторіи мысль эту привѣтствуетъ Фаустъ, "мужъ желаній" и яркой звѣздочкой ведетъ она, все развиваясь и сіяя ярче и ярче, въ міръ прекраснаго. Разъ геній достигъ желанной цѣли, ему не нуженъ руководитель, жалкое произведете жалкой посредственности. Фаустъ самъ пойдетъ къ "матерямъ", въ міръ идей, самъ выведетъ ихъ мощной рукой изъ тьмы небытія и забудетъ о звѣздочкѣ -- Гомункулѣ, преклонясь передъ солнцемъ красоты. Мысль не нужная, но забытая, разбивается у трона прекраснаго, у трона Галатеи, но въ мигъ своей ранней гибели она испытываетъ такое мучительное счастье, какому могутъ позавидовать тысячи живыхъ.
Фаустъ, овладѣвъ идеаломъ общечеловѣческой красоты, въ образѣ Елены, уже былъ спасенъ и могъ соединиться съ "женственно нѣжнымъ" созданіемъ, съ І'ретхенъ. Соединеніе это явилось необходимостью для окончательнаго просвѣтленія Фауста, для окончательнаго возвращенія его къ блаженству духовнаго равновѣсія. Онъ отрѣшился отъ страсти, позналъ высшую красоту, испыталъ вѣяніе всеобъемлющаго духа жизни, и душа старца Фауста, исторгнутая изъ рукъ лемуровъ, сочеталась съ юной, чистой душой Гретхенъ. До чего дошелъ "мужъ желаній" путемъ страданій, разочарованій и даже преступленій, то открылось непосредственному чувству женщины, полюбившей всѣми силами своей души. Словомъ, Гретхенъ -- инстинктивное стремленіе сердца къ свѣту и правдѣ, Фаустъ -- сознательное стремленіе человѣческаго духа къ той же цѣли. И великій поэтъ вложилъ въ уста ангеловъ такой приговоръ надъ душами, сочетавшимися въ блаженствѣ духовнаго единенія: