"Я считал, что дело в шляпе", рассказывает Верещагин, т. е. что до выхода нашего из Андрианополя я еще увижу эту экзекуцию и после передам ее на полотне. Не тут-то было: незадолго перед уходом, найдя обоих приятелей все в том же незавидном положении и осведомившись: "разве их не будут казнить?" - я получил ответ: "нет".
"Узнавши о назначении полевого суда, Струков просил Михаила Дмитриевича, "для него", не убивать этих двух кавалеров... Я написал их связанными"1[1 Картина: "Баши-бузуки"].
После занятия Адрианополя, было очевидно, что война уже идет к концу, и что за перемирием, заключенным на время, последует окончательный мир. Поэтому, когда однажды, сидя в Чедалдже, Скобелев обратился к Верещагину с вопросом, кончились ли военные действия, тот уверенно ответил: "кончились".
- Вы думаете, будет заключен мир?
- Думаю, что будет заключен мир, и немедленно же утекаю.
- Подождите: может быть, еще не заключат мира, пойдем на Константинополь.
- Нет, заключат мир; уеду писать картины.
Перед отъездом Верещагин, однако, счел необходимым немного поработать, восполнить пробелы, образовавшиеся "за разными нехудожественными занятиями" последнего времени. С этой целью он поехал в Чорлу, где ему нужно было сделать несколько набросков. Устроив свои дела, Верещагин, верный своим принципами отказался от орденов и наград, в том числе и от "золотой шпаги", которую ему предлагали, "задал тягу" на железнодорожную станцию и уехал в Париж.