К о р з у х и н. Ах да, да... Очень приятно. Простите, а мы с вами пили брудершафт?
Ч а р н о т а. Черт его знает, не припоминаю... Да раз встречались, так уж, наверно, пили.
К о р з у х и н. Прости, пожалуйста... Вы, кажется, в кальсонах?
Ч а р н о т а. А почему это тебя удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды не присвоен.
К о р з у х и н. Вы... Ты, генерал, так и по Парижу шли, по улицам?
Ч а р н о т а. Нет, по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за дурацкий вопрос!
К о р з у х и н. Пардон, пардон!
Ч а р н о т а (тихо, Голубкову). Дал?
Г о л у б к о в. Нет. Я ухожу. Пойдем отсюда.
Ч а р н о т а. Куда же это мы теперь пойдем? (Корзухину.) Что с тобой, Парамон? Твои соотечественники, которые за тебя же боролись с большевиками, перед тобой, а ты отказываешь им в пустяковой сумме. Да ты понимаешь, что в Константинополе Серафима голодает?