О, го-о-о-о-о-ород…
Шервинский не удержался и выпустил, постепенно открывая, свое знаменитое mi. Аметист мгновенно превратился в серебряный сверлящий поток. Гостиная загремела, как деревянная коробка, бесчисленными отражениями от стен и стекол. Николка съежился в кресле и от ужаса и наслаждения втянул голову в плечи.
— Эт-то голосок, — не удержался он, чтобы не шепнуть.
И только когда приглаженный команч, притушив звук и властвуя над покоренным аккопанементом, вывел мец-цо-воче:
Месяц сия-а-ает… —
и Николка и Елена расслышали дьявольски грозный звук тазов. Аккорд оборвался, но под педалью еще гудело «до» оборвался и голос. Николка вскочил.
— Голову даю на отрез, что это Василиса! Он, он проклятый.
— Боже мой…
— Спокойно, спокойно, Елена Васильевна…
— Голову даю. И как такого труса земля терпит.