(Опыт догматической экзегезы Ио. XIX 34).
В Евангелии от Иоанна в повествовании о страстях Христовых мы знаем одну черту, которая отсутствует у других евангелистов {Впрочем, в некоторых рукописях текст Ио. 19, 34 переносится в Евангелие от Матфея 27, 49.}. Это -- рассказ о пребитии голеней у двух разбойников и о пронзении копием ребр Иисусовых: "один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода -- αἷμακαὶὕδωρ {Ср. A critical and exegetical commentary on the Gospel according to St. John by J.H. Bernard Edingburgh. 1928, vol. II, 646.}". При этом данному сообщению придается особенное значение, -- нарочито и торжественно подтверждается истинность этого свидетельства: "и видевший (т. е. возлюбленный ученик Христов) свидетельствовал, и истинно есть свидетельство его; он -- ἐκεῖνος -- знает {Под ἐκεῖνος некоторые комментаторы разумеют здесь самого Христа.}, что говорит истину, дабы вы поверили" (Ио. 19, 34-5). (И далее следует еще подтверждающая ссылка на ветхозаветный текст: "да сбудется писание").
Событие это произошло уже после того, как Иисус, "преклонив главу, предал дух" (19, 30), так что воины пришедши "увидели Его уже умершим" (19, 33). Истечение из мертвого тела крови и воды трудно объяснимо (хотя и делались попытки такого объяснения {Употреблено без члена. Очевидно, писатель имел в виду обозначить скорее вещество крови и воды, нежели их принадлежность. Здесь эта черта не имеет решающего значения. Ср. тоже IИо. 5,6.} оно является знамением (σημεῖον) в смысле Иоаннова Евангелия, причем особое значение этого знамения определяется не только тем, что из мертвого тела истекли кровь и вода, но и состоянием этого тела. Хотя оно уже и умерло по оставлении его духом, но оно не стало и трупом с начинающимся разложением, ибо "плоть Его не видела тления" (Д.А. 2,31. Пс. 15,10). Смерть Христова для тела Его была лишь глубоким сном или обмороком. Хотя Иисус и "предал в руки Отца дух Свой" (Лк. 23, 45), однако связь Божественного духа с телом не была окончательно прервана. И это, хотя временно и оставленное духом, но живое тело, имело в себе кровь, и оно-то было еще раз умерщвлено ударом копия. Следствием этого удара было истечение крови и воды, тело для погребения осталось обескровленным и утратившим необходимую часть своего состава, именно влагу. Что означает это излияние? Мы знаем {Ср. наш очерк: "Евхаристический догмат" Путь, 1930, I-II.}, что в "крови -- душа животных", сила жизни тела. Излияние крови поэтому означает разлучение души от тела, т.е. уже смерть тела. Правда, и после истечения крови тело Спасителя не стало трупом, ибо не предалось тлению, но оно осталось в некоем анабиозе, ожидая своего воскресения. Кровь есть совершенно особая субстанция, которая замечательна тем, что в ней соединяется душевное и вещественное, живое и неживое естество, животная душа и тело. Она посредствует между духом и телом, духовным и материальным бытием, как живая связь их. Кровь, хотя есть лишь особая жидкость, принадлежащая физическому миру, но она же таит загадку жизни, содержит в себе душу тела, ее животную энтелехию. Это соединение и отожествление начал живого и неживого (или содержащего в себе лишь дремотные формы жизни) в их неразложимом единстве есть творческий акт Божий, некая перводанность животворения. Естествознание постигает своими методами как этого акта, но не его что, которое остается неразложимо в непосредственности своей: жизнь есть жизнь, все живое живет, одушевлено, и в крови душа животных. Разумеется, жизнь крови предполагает для себя наличие организма со всею сложностью, но это служит лишь общим выражением основного факта, -- одушевленности вещества, которую являет собою тело.
В акте смерти обычно не происходит разделения крови и тела, напротив, оставаясь в своей нераздельности, и то, и другое начинает разлагаться, и с разложением крови погибает, умирает животная душа. Душа, живущая в крови, сама по себе не обладает бессмертием и не дает его телу, -- бессмертен лишь дух человека, и он-то оживляет душу, а через нее и тело. В воскресении человек получает новую силу души для оживления нового тела, но эта как бы новая душа, в силу самотожества одуховляющего ее духа оказывается тожественной с прежней, вернее, является продолжением той же жизни. Дух сохраняет потенцию души (а чрез нее и тела), как бы семя, согласно изъяснению ап. Павла (I Кор. 15). Животные потому и не знают того личного бессмертия, какое имеет человек, потому что они не имеют духа, а лишь животную душу, и она окончательно разлагается вместе с телом и кровью. Здесь можно говорить лишь о бессмертии рода ("по роду их", как они и сотворены были: Быт. I, 21, 24, 25).
В смерти Христовой после удара копием произошло разделение души-крови от тела, причем обезжизненное, обескровленное тело Его в воскресении, конечно, снова обрело душу, а след., и кровь: этой крови прославленного тела Христова мы и приобщаемся в таинстве Евхаристии. Но эта кровь воскресшего, прославленного тела, хотя и тожественна с кровию жившего на земле тела, но она от нее и отлична, поскольку истекшая кровь уже отделилась от этого тела. Воскресло то самое тело Спасителя, которое пребывало во гробе. Но в этом теле уже не присутствовала излившаяся кровь Спасителя {Также не присутствовал, конечно, и "пот Его, как капли крови, падающие на землю" (Лк. 22, 44), как и слюна Его, из которой Он сотворил брение при исцелении слепорожденного, вообще все те составные элементы Его тела, которые принимались Им из мира и возвращались в мир, по общему закону обмена веществ. Однако есть существенное различие между этим обменом веществ в акте жизни и присмертном излиянии крови и воды.}. Кровь и вода, излиявшиеся из ребра, как не принадлежащие уже воскресшему телу, остались в этом мире. Таким образом, мы стоим здесь перед фактом исключительной значительности, торжественно возвещенном и засвидетельствованном евангелистом: человеческое естество Христово, живое воодушевленное тело Его, на кресте разделилось. Свою кровь и воду Он отдал миру, а тело, лишившееся крови и воды, было погребено и затем воскресло. Перед нами встает вопрос о догматическом значения этого факта.
Что знаменуют собою излиявшиеся кровь и вода? Кровь, по смыслу таинства Евхаристии, есть связанная с веществом одушевленность тела, его живая душа. Она представляет с одной стороны, седалище духа, есть как бы тело для духа (и в этом смысле кровь Христова соответствует Церкви, как телу Его), с другой стороны она содержит душу тела, живущего по силе воодушевляемости кровию ("кровеобращения"). Можно сказать, что кровь Христова выражает Его человечность ("от одной крови Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли" Д.А. 17, 26), психобиологический ее субстрат. Вода же есть первоэлемент мирового вещества, из которого изначально образован мир ("и Дух Божий носился над водою" Быт. 1,2, "да будет твердь посреди воды и да отделяет она воду от воды"" (1,6), "Глас Господень над водами" (Пс. 28,3), в известном смысле метафизическая первоматерия мира -- ὓλη -- причем новая, обновленная ὓλη есть вода крещальная, Иорданская. Тело Христово, конечно, состояло из тех же частей и тех же элементов, как и человеческое тело вообще, но если выразить это многообразие в единстве, то таким единящим, всерастворяющим и всесодержащим первоэлементом "земли" является "вода", из которой и возникла "твердь" {Этому соответствует и образ "стеклянного моря" (Апокалипсис 15, 1-2), на котором стоят победившие зверя и образ его.}. Единство крови и воды выражает, таким образом, полноту человечности, как соединение душевного, жизнетворящего, кровяного начала и животворимого, пассивного, вещественного. Это есть живая телесность, которая выделилась из оставленного духом тела Христова на кресте. Это выделение не сопровождалось разрушением самого тела, как это особо указано евангелистом, вспоминающим при этом (Ио. 19, 36) ветхозаветный образ пасхального агнца. Последний в несокрушенности костей своих прообразовал неразрушимость тела Господа: "сие произошло, да сбудется Писание: "кость Его не сокрушится" (Исх. 12, 46). Итак, на кресте произошло таинственное разделение телесности Иисуса: Не сокрушившаяся плоть Его была снята со креста, положена во гроб и воскресла, но ранее того из нее выделилась Его одушевленная телесность, как кровь и вода.
Подтверждение такого понимания тела и крови, как человечности вообще, мы находим у самого же Иоанна Богослова в известном тексте I Ио. 5, 6-7 (так наз. comma Johannaeum, текст о трех, свидетельствующих на небеси, отсутствующий в первоначальных рукописях): "Сей есть Иисус Христос, пришедший водою и кровию δἰ ὕδατος καὶ αἵματος {Также без члена, как и Ио. 19, 34.} (и Духомъ), не водою только οὐκ ἐν τᾦ ὕδατι μόνον, но водою и кровию ἐν τᾦ ὕδατiκαὶἐν τᾦ αἳματι {Здесь появляется член для большей определенности уже повторяемого выражения.}, И Дух (τὸ πνεῦμα) свидетельствует (о том), потому что Дух есть истина. Ибо три суть свидетельствующие, Дух, вода и кровь, и эти три οἱ τρεῖς во едино εἰς τὸ ἑὺ -- суть".
В этом тексте, который есть crux interpreturn, по историческому его смыслу содержится опровержение учения докетов. Согласно последнему, Христос лишь при крещении, "водою", сошел на Иисуса, чтобы оставить Его во время страданий. Против этого учения и призрачном воплощении апостол указует истинную полноту и подлинность воплощения, которое совершилось "не водою только, но и кровию". Однако независимо от этого исторического контекста, хотя и в связи с ним, догматическое содержание этого текста состоит в том, что в нем утверждается необходимость (а вместе и достаточность) крови и воды для полноты и истинности вочеловечения Христова. "Вода и кровь" и есть истинное человечество, в котором обитает "Дух", причем "Дух" в 5, 8 есть, очевидно, Дух Христов, Логос, ставший плотию и вочеловечившийся. Т.о., получается тричастный состав Христова естества: Дух -- Логос, душа (кровь), тело (вода), ставшие "воедино" (1 Ио. 5, 7). Однако в 5, 6: "Дух свидетельствует о Нем": Дух есть уже, конечно, Дух Св. {Впрочем, если настаивать, что Дух и в 5,7 есть непременно Дух Св., то можно разуметь Его также как совершителя боговоплощения при Благовещении: "Дух Св. найдет на тя и сила Вышняго (Слово) осенит тя" (Лк. I 35).}. Но так или иначе, важно то, что кровь и вода здесь явно имеют значение истинной человечности, воодушевленной телесности {Распространенное как в церковной, так и в критической литературе толкование видит в воде и крови символику двух таинств - крещения и причащения. Но это толкование, более аллегорическое, во всяком случае не является исчерпывающим и не уловляет всего контекста.}, так что кровь есть душа, а вода -- тело {Этому не противоречит то, что у Иоанна же вода в другом контексте, безотносительно, означает новую духовную силу и новое духовное рождение (Ио. 3,5; 4,14; 7,38, ср. Откр. 22,6; 22,17). В отношении крови вода есть элемент "земли", первоматерия, в отношении к духу и в соединении с ним вода есть духоносное, одуховленное вещество, причем здесь подчеркивается уже не ее космическая природа, но духоносящая сила: освящение воды есть и освящение водной стихии мира, т.е. уже и самого мира (И замечательно, что из всех четырех элементов: воздуха, огня, земли и воды, освящается именно эта последняя, как имеющая в известном смысле репрезентативное значение для всего мира).}. Итак, согласно торжественному свидетельству Евангелия от Иоанна, человеческое естество Спасителя в смерти Его разделилось, будучи однако неразделяемо: кровь и вода, душевно-телесное вещество, излились из ребра, а тело осталось обескровленное и обезводенное, хотя и в полноте всего своего состава. Вникнем в многозначительный и даже, можно сказать, потрясающий смысл этого разделения. Начнем с простого и более бесспорного. Прежде всего, разделение это является пребывающим в том смысле, что нигде нет указаний, чтобы в воскресшее тело Христово возвратились эти излиявшиеся кровь и вода, и тем произошло бы новое их воссоединение. Конечно, воскресшее тело Христово имело всю полноту человечности, т. е. оно было воодушевленным человеческим телом, следовательно, имеющим кровь. Приходится делать двоякое допущение: либо в теле оставалась еще часть крови (и воды), как это вполне правдоподобно, ибо от удара копием в бок вовсе не было неизбежным последствием излияние всей крови и воды из всего тела; либо же кровь восстановилась в воскресшем теле вместе с возвратившейся жизнью тела (как она непрестанно восстановляется во всяком живом организме). Но при том и другом предположении остается различие между излиявшимися из ребра Христова кровию и водою и телом и кровию, преподаваемыми в таинстве Евхаристии, при неизменном их тожестве. Каково же это различие и в чем это тожество?
Прежде всего, надлежит установить, что самый факт излияния крови Христовой вместе с водою из ребра Его остался мало заметен в догматической экзегезе; насколько же он был замечен, он уразумевается только евхаристически. Между прочим, от этого факта исходит цикл западных легенд о св. Граале. Св. Грааль, по этому преданию, есть та евхаристическая чаша, из которой Господь причащал Своих учеников на Тайной Вечери. В эту чашу Иосиф Аримафейский собрал излившуюся из ребра кровь (и воду?). Легенда не прибавляет, вся ли кровь, излившаяся из ребра, была собрана в чашу или же только часть ее (восточное предание гласит, что на Голгофе была погребена голова Адамова, как это обычно изображается на православных распятиях, и что на нее уканула капля Божественной крови). Западная легенда по-своему овладевает сюжетом св. Грааля, осложняя и даже потопляя эту тему разными романтическими подробностями. Сюжет этот становится достоянием рыцарской поэзии, от которой сторонится католическая церковь. В общем, в западном истолковании Св. Грааля наблюдается два варианта: по одному он есть чаша крови Спасителя, от Иосифа Аримафейского попавшая в Англию в Гладстонбюри (отсюда она вплетается в цикл легенд о рыцарях круглого стола короля Артура {См. поэтическую переработку у их Теннисона -- Kings Idylls.}. Св. чаша скрывается от людей, но является достойным (Парсифаль). По другому варианту св. Грааль есть чудодейственный камень, на котором появляется и св. чаша -- род антиминса на камне (по католическому обычаю), -- "алатырь-камень" русской песни. Западному христианству было дано почувствовать и религиозно воспринять эту тему, -- и в этом положительное значение легенды о св. Граале, -- но совершенно не дано было ее раскрыть. Восток же прошел совершенно мимо этой темы как таковой, если не считать того, что некоторые черты сказания о св. Граале вплетались в распространенные на востоке сказания о чудесных явлениях младенца Христа в евхаристии {См. Η. Туницкий. Древние сказания о чудесных явлениях Младенца-Христа в Евхаристии. Богосл. Вестник 1907 V, стр. 201-229.}.
Следует еще особо отметить то истолкование Ио. 19, 34, которое находится в последовании православной проскомидии на литургии св. Иоанна Златоустого и св. Василия Великого. Св. агнец, по изъятии, прободается священником с левой стороны копием со словами: "един от воин копием ребра Его прободе", a затем, вливая в чашу "св. соединение" (вино с водой), священник произносит слова: "и абие изыде кровь и вода", и после того, указуя рукой на чашу, прибавляет: "и видевый свидетельствова и истинно есть свидетельство его". Что означает эта символика? Не содержит ли и она отожествления излиявшейся из ребра крови и воды с евхаристической кровью, с отрицанием различия между ними? По нашему разумению, нет, не содержит. Проскомидия (как и вся литургия) имеет вообще двоякое содержание: прежде всего она есть таинство преложения св. даров и причащения, но сверх того, она есть воспоминательно-повторяемое боговоплощение в его основных моментах, соответствующих различным символическим действием на литургии. В частности и на проскомидии в соответствующие моменты воспоминается и рождество Христово, и страсти Его, и воскресение. Но именно в порядке такого воспоминания произносятся слова Ио. 19, 34, но тем самым момент этот не вводится в само евхаристическое действо. Таинство совершается через воспоминательное воспроизведение самой вечери Господней и произнесение установительных слов Господних, получающее совершительную силу в эпиклезисе, а здесь уже нет никакого отношения к Ио. 19, 34. Разумеется, кровь Христова субстанциально едина и самотожественна и в Евхаристической Чаше, и в ее излиянии на кресте из пяти ран Христовых, и особливо из ребра Его. Однако она различна в образах своего существования и явления для человека. И в этом смысле прежде всего различается кровь Христа, предназначаемая для причащения, и к нему не предназначаемая, евхаристическая и не евхаристическая, таинственная и непосредственная. Я уже обращал внимание на то важное обстоятельство {Ср. мою статью "Евхаристический догмат". Путь, 1930, I.}, что на Тайной Вечери Господь, непосредственно присутствовавший среди учеников со Своим собственным земным телом и кровию, причащал их, однако, не этим последним, но таинственным телом и кровию, в которые преложены были хлеб и вино. Таким образом, уже здесь, при несомненном тожестве евхаристических элементов с телом и кровию Христовой, было проведено и указанное различие между ними. Это же самое различие мы должны удержать и здесь: кровь и вода, излиявшиеся из ребра, не имели евхаристического предназначения. Поэтому, лишь в силу общего тожества крови Христовой, как излиявшейся из ребра, так и таинственно-евхаристической, событие на кресте символически соотносится с соответствующим актом проскомидии.