Что ни улица, то и пожар; куда ни ступишь, везде натыкаешься или на чужое добро, сваленное в кучи, или – хуже того – на больных, да на увечных; стонут сердечные… А бомбы-то, бомбы так и крестят небо. В церквах, которые еще уцелели от пожара, в те самые часы шла служба; ярко горели свечи, мерцали лампадки; горячо молились православные, обливаясь слезами.
После Покрова, видим мы, что французы начинают голодать. Сколько раз совали они нам в руки толстые пачки денег, лишь бы достать им кусок хлеба, а мы бы и рады, да неоткуда. Пока еще можно было, сами ходили по ночам, да собирали в огородах свеклу, картофель; и что, бывало, удастся вырыть, то спрячем в яму, досками ее прикроем, притрусим землей; по ночам и печи топили. Ну, а как начались холода, так и самим пришлось круто; доходило до того, что за пуд ржаной муки платили 17 рублей, а пшеничной – 27 рублей. Вот какие были цены в Смоленске.
Под конец, целых двенадцать дней ни за какие деньги невозможно было достать хлеба. Холод своим чередом: мерзнуть французы в своих мундиришках и с нас тащат всю теплую одежду. Кто посильнее, тот еще за себя заступится… И много их тогда пропало, от холода да голода. Шли раз наши улицей, и видят издали, – часовой стоить у генеральского дома, и как будто прислонился к дереву. Подошли, а он вытаращил глаза и не моргнет – замерз сердечный. По деревням, почитай, то же самое было. Вышел как–то приказ, чтобы скупать весь хлеб. Многие деревни не согласились: «С чего это – говорят – взял супостат, что мы будем ему провизию поставлять?»
Побоища бывали. Как где покажутся французы, так крестьяне идут на них с вилами, с топорами, не то с оглоблями. В иных селах сами помещики водили крестьян.
Из села Бердилова, Павел Иванович Энгельгардт положил свой живот за такое дело. Когда, значит, его схватили и привезли в Смоленск на суд, генерал стал его уговаривать, чтобы он пошел на службу к Бонапарту. Павел Иванович на это отвечал: «Нестаточное дело вы говорите, потому я служу Царю Православному»! Они, супостаты, взвели его на крепостной вал, да там и расстреляли. Все о нем жалели, царство ему небесное!
На Москве, сказывают, только и говорили про француза, покуда он еще не проявился. Когда же москвичи прослышали, что под Бородиным был бой, и что путь французу чист, разом поднялись с насиженных мест. По улицам потянулись кареты, повозки, в казенных местах выгружали бумаги; из церквей вывозили святая иконы, купцы очищали лавки. У заставь была такая теснота, что ждали своей очереди по полусуток. Кому и удавалось выбраться, тоже не знали, что делать: добьется кое–как до деревни, а там не пускают в избу ночевать: «Зачем из Москвы выезжали? Зачем покинули ее врагу на разграбление?» Москва тем временем все пустела, да пустела. Куда, говорят, ни взглянешь, – ворота заперты, ставни затворены – даже тоска забирает.
Так подошло новолетие. Приехал владыка Августин в Успенский собор обедню служить. Как кончилась обедня, подошел народ к кресту, владыка и говорить: «Когда–то приведет нас Господь помолиться опять в этом храме»? – а у самого голос дрожит от слез.
На другой день стали проходить через Москву наши полки. Тут все, которые еще оставались в городе, выбегали на встречу узнать, что нового? А солдаты говорят: «Выходите с хлебом–солью встречать дорогих гостей: Бонапарт идет у нас по пятам, – поклонились ему матушкой Москвой»! Священники надели ризы, повышли на паперть; которые полки наши проходили мимо, тех кропили святою водою и благословляли на брань.
Иным полкам досталось идти мимо Кремля; как завидели его солдатики, да вспомнили, что может крестятся последней раз, так зарыдали в голос…
Не успели наши выйти в один конец Москвы, как неприятель вошел с другого конца. Уж точно молодцы были, нечего сказать! А вел их шурин Бонапарта, тоже красавец писаный, одетый нарядно – в бархат да золото. Подъехали они к Кутафьевским воротам, хотят войти в Кремль, а там, за бревнами, засело с десяток москвичей. Французы думали, что их ожидает войско и бухнули из пушки. Бревна раскатились, а наши, кто в живых остался, – наутек; французы сейчас же бросились расчищать дорогу и сколько–то мертвых выкинули в ров. Так погибли буйные головушки.