Едва улеглись москвичи спать, как в ту же, ночь стряслась другая беда. Бог его ведает, наши ли запустили красных петухов, или злодеи нас жгли, только Москва загорелась в разных местах сразу. Идут люди одной стороной улицы, а другая горит. Такое творилось, что рассказать нельзя. Бревна горят, падают, головешки сыплются, с крыш летит листовое железо, а жара такая, что не передохнуть; мостовая накалилась – ноги жжет, точно огнем… И не видят со страху люди, что горят церкви Божии, колокола срываются на землю. Кто, потерявши память, бросался к заставам, кто залезал в ямы, в погреба, а больше того шли люди на Орлов луг, за Крымским бродом. Чего тут не было? Точно муравейника копошился! И старый, и малый, и нищий, и миллионщик – всех сравняла беда.
Целые тысячи тут скитались – не день и не два, а пока француз не покинул Москвы. Днем народ идет в город, рыщет по лавкам, по пустым домам, ищет, значит, провизжи. Ее вольно было брать всякому. Как только стемнеет, разложат на лугу огни и варят себе: кто стряпает суп, кто похлебку, кто послаще что; у счастливцев самоварчик кипит. Пока еще было тепло, да сухо, пока можно было находить провизию, кое-как перебивались; ну, а тогда пошли дожди, наступили холода, пришлось подумать, где бы приютиться понадежнее, особенно с малыми ребятами.
Недолго жилось французам в привольи. Так, через неделю после Покрова они покинули Москву и пошли восвояси. И уж натерпелись, сердечные, не дай Бог. Брели они теперь вразброд, все равно как орда какая, куда глаза глядят: оборвались, босые; от стужи прикрывались, чем случится: кто ризой, кто бабьей юбкой или шалью. Думали, что отдохнут в Смоленске; какой тут отдых – точно света преставление. Все место от Московской заставы вплоть до Днепра было заставлено ихними фурами, пушками или повозками с московскими гостинцами. Там валяются поломанный ружья, сабли; тут нагромождено сундуками, ларцами, тюками, а промеж них бродят, словно мертвецы, солдаты. Иные тут же падали от голода и помирали. Мало кому удавалось развести огонек, да погреться; иной слабосильный упадет в огонь головой, а встать–то и не может.
На этапе. Дурные вести из Франции. Художник В. Верещагин.
В ночь, за три дня до Архангела Михаила, послышали смоляне, как будто грянул гром. Повыскочили, кто в чем был, а казаки им. говорят: «Это он, злодей, взорвал наши стены. Много тогда погибло наших, да тысячи две французов, которые лежали по госпиталям. Тут уж народ озлобился против злодеев: где только увидят француза, сейчас его или тащат топить, или же кидают в огонь. Они, несчастные кричат, а пожар тем временем пуще разгорается. Страшно вспомнить – ад кромешный кипел на улицах.
Померкла звезда Наполеона.
Наполеон был уверен, что с занятием Москвы, войска его отдохнут, окрепнут, повеселятся на чужой счет, попьют – поедят всласть, но дальнозоркий человек на этот раз горько ошибся. Москва была пуста. Все, что можно было взять с собою, жители вывезли, а остальное одно пожгли, другое потопили в реках Москве и Яузе.
Наполеон видел, что дела его плохи, и ничего он теперь не желал, как только мира, и все поджидал, что Кутузов обратится к нему с просьбой заключить мир. Но главнокомандующий; наш и не думал об этом. Он, напротив, подбирал позицию, чтобы еще раз помериться с ним силами. Не дождавшись просьбы Наполеон сам решил предложить мир. Он послал к Кутузову своего генерал–адъютанта Лористона с собственноручным письмом, но главнокомандующий наш отверг это предложение.
Тогда Наполеон предложил перемирие; Кутузов и на это не согласился, ответив, что «война теперь только начинается».