"Кто наши строгіе цѣнители и судьи!" --

Но вотъ домъ моего подпокровителя, т. е. любимца вельможи, избраннаго мною въ покровители: войдемъ.

На лѣстницѣ, встрѣтилъ а моего стараго знакомца, который столько разъ перемѣнялъ свой образъ мыслей и жизни, что я при каждой встрѣчѣ, боюсь назвать его по имени, не зная, перемѣнилъ ли онъ его, или удержался при старомъ. Того и жди, что онъ назовется Хацкелемъ или Ибрагимомъ. Я вспомнилъ, какъ онъ недавно бранилъ нынѣшняго любимца Вельможи, когда онъ былъ безъ мѣста, и потому весьма удивился, встрѣтивъ его на лѣстницѣ этого же самаго человѣка. "Куда, вы почтеннѣйшій?" сказалъ мнѣ этотъ живой барометръ фортуны, "къ почтеннѣйшему, благороднѣйшему, честнѣйшему, великодушнѣйшему, умнѣйшему Фалалею Фалалеевичу?" -- "Да, къ нему." -- "Онъ дома: почтеннѣйшій и великій человѣкъ!-- Откуда вы?" -- "Отъ Князя." -- "Отъ Князя!-- А приняли васъ?" "Нѣтъ." -- "Отъ того, что рано пришли. Впрочемъ тамъ хоть принимаютъ -- но.... здѣсь, здѣсь батюшка, самое жерло милостей; здѣсь, у почтеннѣйшаго, благороднѣйшаго, честнѣйшаго, великодушнѣйшаго, умнѣйшаго Фалалея Фалалеевича. Но увы! онъ неприступенъ, по крайней мѣрѣ, для меня, этотъ почтеннѣйшій и великій человѣкъ. Ступайте, попробуйте счастья." Отвѣсивъ поклонъ живому барометру фортуны, я вошелъ въ переднюю новаго жреца слѣпой богини.

Мебели, украшавшія нѣкогда гостиную, стояли теперь въ передней, и возвѣщали о перемѣнѣ участи хозяина. Истертый бараканъ на софѣ служилъ доказательствомъ, что на немъ уже пересидѣло много просителей. Я засталъ человѣкъ десять искателей, посматривавшихъ изъ подлобья другъ на друга, и на пріемной зады; подошелъ къ мужиковатому лакею который вывинчивалъ восковые огарки изъ подсвѣчниковъ, и въ забывчивости обтиралъ руки на своемъ тупѣе, по старой привычкѣ, какъ водится съ сальными свѣчами. "Можно ли видѣть барина?" -- "Видите, что дожидаются, прежде васъ!" -- отвѣчалъ грубо лакей. Худое предзнаменованіе, подумалъ я: у вельможи принимали меня только небрежно, а здѣсь грубо. Но подождемъ конца. Мальчикъ въ казацкомъ платы, чистилъ клѣтки и насыпалъ кормъ птицамъ. Я подошелъ къ нему. "Принимаетъ ли баринъ сегодня?" -- "А мнѣ почему знать?" отвѣчалъ онъ, не удостоивъ меня взглядомъ. Въ это время отворились двери съ лѣстницы: выказалась рыжая борода и часть огромной корзины. "На черную лѣстницу!" заревѣлъ мужиковатый лакей, и дверь поспѣшно захлопнулась. Между тѣмъ я прохаживался по передней тихими шагами, и осматривалъ окружавшіе меня предметы. Въ одномъ углу комнаты лежала куча сору, прикрытая щеткою; въ другомъ были дрова; въ третьемъ у дверей стояла вычищенные калоши хозяина, и на стулѣ лежалъ его сертукъ; въ четвертомъ стоялъ сундукъ, какъ видно, лакейскій, на которомъ краска давно уже поистерлась. Изъ за него торчали бумаги разнаго формата, тряпки и пучокъ розогъ. На стѣнахъ висѣло нѣсколько гравированныхъ картинокъ, представляющихъ сраженія 1812 года. Рамки краснаго дерева свидѣтельствовали, что эти картины имѣли нѣкогда честь украшать комнаты. Вдругъ раздался стукъ кареты у подъѣзда, вошелъ человѣкъ въ галунахъ, дружески поздоровался съ мужиковатымъ лакеемъ, и спросилъ, принимаетъ ли баринъ. "Постой, я спрошу." -- Чрезъ минуту онъ возвратился, и сказалъ: "милости просимъ!" -- Мужиковатый лакей отперъ двери настежь и поклонился вошедшему господину, за которымъ слуга несъ связку бумагъ. Этотъ господинъ взялъ бумаги, и торжественно пошелъ въ пріемную залу, приглаживая лѣвый карманъ, который у него оттопырился самымъ примѣтнымъ образомъ.

Дверь въ передней снова отперлась, и служитель въ ливреѣ (держа въ рукѣ связку, изъ коей блестѣлъ серебряный уголокъ какой-то посудины), вошелъ быстро. "На черную лѣстницу!" воскликнулъ грозно мужиковатый лакей, и лакей въ ливреѣ стремглавъ бросился назадъ. Входитъ человѣкъ порядочно одѣтый, вѣжливо кланяется на всѣ стороны, подходитъ на цыпочкахъ къ лакею и, всунувъ ему въ руку что-то, проситъ доложить о себѣ. "Радъ бы душею, сударь, да нельзя: баринъ занятъ въ кабинетѣ съ просителемъ." -- "Такъ отдай ему это письмо." Тутъ порядочно одѣтый человѣкъ вынулъ толстый пакетъ, вручилъ лакею, а самъ съ потупленными взорами остановился посреди комнаты. Чрезъ нѣсколько минутъ лакей возвратился, и сказалъ порядочно одѣтому человѣку съ поклономъ: "Извольте пройти на половину барыни, и подождать, пока баринъ выйдетъ съ вами переговорить." Обрадованный вручитель письма проскользнулъ въ двери, а мужиковатый лакей, обратясь къ намъ, проворчалъ: "Баринъ сегодня никого не принимаетъ: извольте приходишь завтра". Мы въ безмолвіи вышли на улицу.

Между тѣмъ ударило 12 часовъ, и я, не надѣясь болѣе застать дома нужныхъ мнѣ людей, отложилъ мое путешествіе до слѣдующаго дня.

Второй день странствованія
.

По передней любимца вельможи, я заключилъ, что мнѣ нѣчего отъ него надѣяться. Серебряный уголокъ сосудины, корзина, письмо и оттопыренный карманъ, видѣнные мною мелькомъ, объяснили мнѣ, какъ по писанному, какія качества имѣть должно, чтобы понравиться Фалалею Фалалеевичу. Нельзя ли найти приступа къ его сердечку чрезъ добрыхъ его пріятелей? Попробуемъ!

Я весь день перебиралъ по адресъ-календарю всѣхъ моихъ знакомыхъ, и наконецъ рѣшился начать съ земляка и дальняго родственника. Этотъ землякъ, одинъ изъ богатѣйшихъ людей нашей провинціи, умѣлъ удвоить свое состояніе выгодною женитьбою. Вмѣсто того, чтобы пользоваться своимъ богатствомъ, заниматься благосостояніемъ своихъ крестьянъ, воспитаніемъ дѣтей, и наслаждаться уваженіемъ, оказываемымъ обыкновенно въ провинціи людямъ богатымъ, землякъ мои выстроилъ въ деревнѣ каменныя палаты, отдалъ ихъ подъ постой мышамъ и крысамъ, а самъ переселился въ столицу, а вступилъ въ сословіе искателей. Его честолюбіе и умственныя способности составляютъ двѣ противоположности, и потому двадцать слишкомъ лѣтъ, онъ безъ всякой пользы смотритъ, облизываясь, на почести, какъ лиса на спѣлый виноградъ. Но погребъ его (наполненъ хорошими винами, поваръ у вето искусный, комнаты обширныя, и потому къ нему собираются иногда порядочные люди, какъ говорится, откушать хлѣба-соли, поиграть въ вистъ, и поговорить между собою, незаботясь о головѣ хозяина, какъ о посудѣ, въ которой стряпаютъ обѣдъ въ его кухнѣ. Къ нему-то я направилъ путь, въ надеждѣ получить рекомендательное письмо, или побудить его замолвить за меня доброе словцо.

Въ 8 часовъ утра, я уже былъ въ передней моего земляка. "Всталъ ли баринъ?" -- "Спитъ." -- Надобно подождать. Дверь въ залу была отворена, во тамъ выметали, чистили, и облака пыли, какъ по проѣзжей дорогѣ, заставали меня подождать въ передней. Гдѣ положить шинель? На лоснящихся скамьяхъ лежатъ кенкеты, въ ручьяхъ ламповаго масла; на большомъ столѣ двое портныхъ починиваютъ ливрею и обшиваютъ ее вывороченными галунами, а мальчикъ, недавно вышедшій изъ ученья, шьетъ для барина жилетъ. На одномъ окнѣ, голодная дворня завтракаетъ изъ черной кастрюли, въ которой перемѣшано нѣсколько соусовъ, оставшихся отъ вчерашняго пиршества. Не дурно, подумалъ я: это родъ жидкаго паштета. На другомъ окнѣ, мальчикъ въ утреннемъ нарядѣ, (т. е. въ засаленой курткѣ и шараварахъ изъ сѣраго сукна домашней фабрики), чиститъ сапоги барина, и взорами пожираетъ лакомый завтракъ взрослыхъ лакеевъ. Входитъ служанка съ обстриженною головою, въ платьѣ изъ полосатой набойки, въ шемизеткѣ парусинной, и грозно восклицаетъ областнымъ нарѣчіемъ: "Давайте самоваръ, барышни встали!" -- "Погодзи!" -- отвѣчаетъ ей лакей. Вбѣжала босоногая дѣвчонка, также обстриженная, въ набойчатомъ платьицѣ. "Баринъ звонитъ!" вскричала она, и лакеи разбѣжались въ разныя стороны, оставивъ съ сожалѣніемъ кастрюлю, на которую напалъ мальчикъ, чистившій сапоги, и довершалъ поспѣшно ея опустошеніе. Въ это время входятъ согнутый и наморщенный подьячій, извѣстный своимъ ябедническимъ краснорѣчіемъ, посматриваетъ на меня изъ подлобья однимъ глазомъ, снимаетъ шинель, бросаетъ ее небрежно на столъ портныхъ и, не спросивъ, всталъ ли баринъ, принимаетъ ли -- идетъ прямо во внутреннія комнаты. Между тѣмъ я подвигаюсь впередъ, начинаю разоблачаться, но лакей въ дверяхъ удерживаетъ меня извѣщеніемъ, что баринъ приказалъ всѣмъ отказывать. "Ну какъ же этотъ подьячій вошелъ безъ доклада?" -- "Баринъ приказалъ впускать только нужнымъ людей и гостей, къ которымъ мы разносимъ билеты съ приглашеніями къ обѣду." -- "Доложи барину, что я его землякъ и родственникъ." -- "Не смѣю, сударь: онъ принимаетъ только тѣхъ земляковъ и родственниковъ, которые ѣздятъ въ каретахъ или находятся при хорошихъ мѣстахъ." -- Я не хотѣлъ продолжать разговора съ лакеемъ, и вышелъ на улицу.