Я уже четыре мѣсяца жилъ въ Неаполѣ, свелъ многія знакомства и проводилъ время очень пріятно. Однажды меня позвали къ обѣду на одну виллу (дачу), но необыкновенный зной удержалъ меня дома. Палящее солнце сгустило атмосферу до такой степени, что дыханіе спиралось въ груди, глаза горѣли и пылающія уста лѣниво двигались для произнесенія звуковъ. Тѣло будто потеряло свойственную ему упругость, члены гибкость; кровь приливами сбѣгалась къ сердцу, и неровно разливалась по жиламъ; какой-то туманъ отягчалъ мозгъ и наводилъ дремоту; жажда и сонъ замѣняли всѣ жизненныя потребности. Таковы дѣйствія зноя, неизвѣстныя намъ, сѣвернымъ жителямъ!-- Улицы были пусты, и только кой-гдѣ въ тѣни, мелькали полунагіе лазарони, изгнанные голодомъ изъ подъ портиковъ и изъ подземныхъ своихъ убѣжищъ.
Солнце закатилось: народъ посыпался изъ домовъ, чтобы насладиться вечернимъ воздухомъ; экипажи загремѣли на мостовой. Все оживилось, все пришло въ движеніе,-- но природа пребывала столь же унылою. Воздухъ не освѣжался благодѣтельною росою и тихимъ вѣтеркомъ: пыль еще болѣе затрудняла дыханіе. Западъ горѣлъ багровымъ огнемъ, и казалось, что солнце, скрывшись за горизонтомъ, оставило весь пламень свои на землѣ!...
Внезапно раздались вопли на прибрежномъ гульбищѣ (Chinin): тысячи взоровъ обратились на востокъ, и мы увидѣли черный столпъ дыма, который, поднимаясь съ вершины Везувія, разлетелся въ высотѣ и образовалъ мрачную тучу. Глухой, отдаленный гулъ поражалъ слухъ и разливалъ въ сердцахъ ужасъ. Повѣялъ сильный вѣтеръ съ юга, море всколебалось, и волны съ пѣною начали разбиваться о берегъ. Вдругъ, съ вершины горы, изъ дыма, хлынуло пламя въ видѣ фонтана, и дикій ревъ, наподобіе бури, раздался въ воздухѣ: Везувіи воспылалъ!...
Не стану описывать всѣхъ ужасовъ сего дивнаго явленія, которое проникло душу мою какимъ-то непонятнымъ страхомъ, смѣшаннымъ съ удовольствіемъ. Народъ разбѣгался въ разныя стороны; останавливался толпами, шумѣлъ, скрывался въ домахъ и въ храмахъ. Я поспѣшилъ домой, чтобы велѣть осѣдлать лошадь и выѣхать за городъ. Поворачиваю въ тѣсную улицу, и вижу распростертаго на землѣ человѣка, котораго грабили два тощіе лазарони. Слѣдуя первому движенію моего сердца, я устремился на негодяевъ, ударами моей бамбуковой палки разогналъ ихъ, и бросился помогать несчастному. Это былъ путешественникъ Англійскій, человѣкъ пожилой и слабаго сложенія, бездѣльники не нанесли ему ни ранъ, ни ударовъ: они удовольствовались тѣмъ, что свалили его съ ногъ, и пользуясь его страхомъ и безсиліемъ, отняли кошелекъ. Я поднялъ Англичанина, успокоилъ его, и взялся проводить до дому, на что онъ съ благодарностью согласился.
Сиръ Блексфильдъ просилъ меня войти въ комнаты, и представилъ женѣ своей и дочери, какъ своего избавителя. Умолчу о благодарности сего почтеннаго семейства: она превышала во сто кратъ достоинство моего подвига. Когда первыя ощущенія утихли, доброе семейство Блекефильда предложило мнѣ остаться съ ними, и вмѣстѣ наслаждаться необыкновеннымъ зрѣлищемъ, изверженіемъ Везувія, который видѣнъ былъ изъ оконъ ихъ дома. Я съ радостью согласился. Кровавый блескъ освѣщалъ зданіе; воздухъ, казалось, пламенѣлъ на далекомъ разстояніи вокругъ огненнаго столпа, который то понижался, то возносился, то скрывался въ клубахъ дыма. Я смотрѣлъ на блѣдное лицо Миссъ Клары, на ея голубые глаза, осѣненные темными рѣсницами, на прелестныя черты лица, на которыхъ изображались всѣ движенія пылкой души -- смотрѣлъ и забывалъ картину разрушенія, раскрывавшуюся передъ моими глазами. Голосъ ея проникалъ въ мое сердце, и казался мнѣ давно знакомымъ: образъ ея давно уже видѣлся мнѣ въ мечтахъ воображенія. Мнѣ казалось, что я, въ Миссъ Кларѣ, нашелъ ту, которой давно искалъ, странствуя по свѣту въ одиночествѣ, и сердце мое, изнывавшее отъ пустоши, наполнилось чувствованіями сладостными и вмѣстѣ горестными, мнѣ дотолѣ неизвѣстными. Я полюбилъ Миссъ Клару съ первой минуты!
Стану ли описывать мученія любви, всѣ душевныя волненія, всѣ сердечные потуги, сопряженные съ нею? Нѣтъ! кто любилъ когда либо, кто любитъ, тотъ найдетъ самыя пламенныя описанія холодными, а кто никогда не любилъ, тотъ не пойметъ меня.
Я вскорѣ сдѣлался домашнимъ въ семействѣ Блексфильда. Родители любили меня, какъ сына, а дочь.... дочь называла меня своимъ другомъ. Мы были почти неразлучны: чтеніе, музыка, рисованье, прогулки и дружескія бесѣды поперемѣнно занимали насъ. Время быстро летѣло: оно всегда скоротечно для счастливыхъ, и неподвижно для несчастныхъ. Любовь и надежды, подобно благоуханію цвѣтовъ или сладкой гармоніи, минутно восхищаютъ насъ и исчезаютъ въ воздухѣ: тяжелая существенность одна только остается всегда съ нами. Вскорѣ счастіе мое поколебалось. Сиръ Блексфильдъ получилъ письмо изъ своего отечества, и началъ поговаривать о скоромъ туда возвращеніи. Я примѣтилъ, что мое присутствіе становилось ему тягостнымъ: онъ даже избѣгалъ меня. Мать принимала меня съ какимъ-то особеннымъ участіемъ, смѣшаннымъ съ горестію -- дочь не могла скрыть своей печали, и часто испольныя слезы обнаруживали тайную скорбь, снѣдавшую ея сердце. Я видѣлъ, что какое-то несчастіе постигло это почтенное семейство, но не угадывалъ причины. Нѣсколько разъ я спрашивалъ Миссъ Клару -- однѣ слезы были ея отвѣтомъ. Зная, что Сиръ Блексфильдъ участвовалъ въ торговыхъ оборотахъ одной купеческой компаніи, я полагалъ, что состояніе его подверглось ущербу, отъ какихъ нибудь непредвидѣнныхъ случаевъ. До сихъ поръ я не открывался въ любви моей; но нужно ли открываться истинно влюбленному, когда каждое слово, каждое движеніе измѣняетъ ему? Мнѣ казалось, что Миссъ Клара не ненавидитъ меня, и что ея родители болѣе, нежели благосклонны ко мнѣ. Пользуясь независимымъ и хорошимъ состояніемъ, я наконецъ рѣшился просить руки Миссъ Клары. Застѣнчивость моя препятствовала мнѣ лично объяснишься, и потому я рѣшился писать. Съ утра я отправилъ письма къ Миссъ Кларѣ и ея родителямъ, и въ сильнѣйшемъ безпокойствѣ ожидалъ отвѣта. Посланный мой возвратился и объявилъ отъ имени Миссъ Клары, чтобы я сегодня не навѣщалъ ея, и ожидалъ отвѣта къ завтрашнему дню. Я весь день бѣгалъ, какъ изступленный, по окрестностямъ, и всю ночь не смыкалъ глазъ. Настало утро, и незнакомый человѣкъ принесъ мнѣ письмо отъ Миссъ Клары -- я прочелъ его, упалъ безъ памяти, и не помню, что со мною было послѣ. Письмо заключало въ себѣ слѣдующее: "Я могу быть только вашею сестрою, вашимъ другомъ, но -- (я теперь должна сказать истину) -- не могу быть счастливою, и называть васъ нѣжнѣйшимъ именемъ. По фамильнымъ связямъ, отецъ мой, предъ отъѣздамъ изъ Англіи, обручилъ меня съ сыномъ стараго своего друга. Я не противилась волѣ родителей, ибо не понимала всей важности супружества -- сердце мое тогда было свободно. Вы знаете, какъ Англичане держатъ слово. Отецъ мой любитъ васъ -- я не говорю о моей матери и о себѣ, ибо увѣрена, что вы не сомнѣваетесь въ нашихъ чувствованіяхъ; -- онъ даже раскаивается теперь въ данномъ словѣ, но не можетъ измѣнить ему. Когда вы будете читать это письмо, насъ уже не будетъ въ Неаполѣ: мы вчера сѣли на корабль.... Прощайте -- на вѣки!-- Будьте счастливы!"
Клара Блексфильдъ.
И не умеръ отъ горести зачѣмъ я не умеръ!--
Пробывъ нѣсколько дней въ безпамятствѣ, я вскочилъ съ постели, и не думая ни о жизни, ни о здоровьѣ, отправился въ Римъ, самъ не зная зачѣмъ -- только чтобъ не быть въ Неаполѣ.