Однополчане.

Иванъ Петровичъ Еремѣевъ, изъ родовыхъ Русскихъ дворянъ N. N. Губерніи, служилъ Капитаномъ въ N. N. пѣхотномъ полку. Наслѣдственное его имѣнье состояло изъ пятидесяти двухъ душъ и управляемо было его матерью, занимавшеюся воспитаніемъ трехъ малолѣтныхъ дочерей. Мать Еремѣева была хорошая хозяйка, и въ домѣ не было недостатка ни въ чемъ нужномъ. По смерти ея, имѣнье отдано въ управленіе опекунамъ и, въ нѣсколько лѣтъ, не только что хозяйство пришло въ разстройство, но появились долги. Иванъ Петровичъ, живя однимъ жалованьемъ, опасался, чтобъ при такомъ управленіи его имѣньемъ, сестры не пошли но міру. Взявъ отпускъ, онъ отправился въ свою вотчину, и узнавъ на мѣстѣ о безчинствѣ главнаго опекуна, дальняго родственника, потребовалъ его къ судебной раздѣлкѣ. Процессъ, хозяйство и надзоръ за сестрами требовали его присутствія дома. Онъ принужденъ былъ вытти въ отставку и поселиться въ деревнѣ. Тяжба его была справедлива, и онъ выигралъ ее въ Губерніи, при покровительствѣ Военнаго Губернатора, который, промѣнявъ бранный мечъ на мечъ правосудія, притупилъ имъ крючки ябеды. Но сильный противникъ Ивана Петровича подалъ аппеляцію въ Сенатъ, и бѣдный офицеръ, собравъ послѣднія крохи, долженъ былъ отправиться въ Петербургъ, въ надеждѣ на Бога и на Царя. Прибывъ въ столицу на долгихъ, онъ остановился въ Ямской, и на другой же день, отправился пѣшкомъ въ Сенатъ, узнать, въ какомъ положеніи находится его дѣло. На тротуарѣ Невскаго Проспекта онъ встрѣтилъ стараго сослуживца, того самаго Квартальнаго Надзирателя, о которомъ говорено было выше сего.-Квартальный Надзиратель, выслушавъ разсказъ однополчанина о причинѣ пріѣзда его въ столицу, и предполагая, что казна его въ плохомъ состояніи, предложилъ ему остановиться у него на квартирѣ и раздѣлить побратски хлѣбъ-соль. Пожертвованіе было принято съ такимъ же добродушіемъ, какъ и предложено.

Въ ротѣ, которою командовалъ Иванъ Еремѣевъ, служилъ Прапорщикъ Князь Каверзовъ, выписанный изъ Гвардіи тѣмъ же чиномъ. Полковой Командиръ былъ человѣкъ строгій и безпристрастный. Онъ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія ни на богатство, ни на родъ, ни на связи своихъ подчиненныхъ, отличалъ однихъ исправныхъ офицеровъ, и не спускалъ лѣнивцамъ и шалунамъ. Полковой Командиръ даже не распечаталъ рекомендательныхъ писемъ, привезенныхъ въ полкъ Княземъ Каверзевымъ, и заглянувъ въ его формуляръ, сталъ наблюдать за нимъ, какъ говорится, въ оба глаза. Формуляръ Князя былъ не очень бѣлъ. На этотъ разъ аттестація была начертана рукою безпристрастнаго судьи, а не личностью. Князь любилъ спать тогда, когда надлежало исполнять обязанности службы, а когда усталые служаки спали, онъ бодрствовалъ за картами, съ акомпаниментомъ бутылки, или въ обществѣ Но что тутъ распространяться! Довольно того, что Князь велъ себя дурно, и за это весьма часто сидѣлъ подъ арестомъ, дежурилъ не въ очередь и получалъ жестокіе выговоры. Иванъ Петровичъ Еремѣевъ спасалъ его, какъ могъ, отъ гнѣва Полковаго Командира, увѣщевалъ дружески, просилъ исправиться, снисходилъ къ его слабостямъ, и извинялъ его предъ Полковникомъ, приписывая все зло дурному воспитанію, не взирая на то, что Князь воспитывался въ самомъ дорогомъ Французскомъ пенсіонъ, а онъ, Еремѣевъ, примѣрный офицеръ, воспитывался въ Полковой канцеляріи, ибо вступилъ въ службу, изъ родительскаго дома, на шестнадцатомъ году отъ рожденія. Наконецъ Князю вздумалось, однажды, послѣ пирушки, нагрубить Полковому Командиру. Нашла гроза не на шутку. Полковой Командиръ велѣлъ изготовить рапортъ и вознамѣрился отдать непослушнаго подъ военный судъ. Но просьбы Еремѣева смягчили Полковника, и дѣло кончилось тѣмъ, что Князь долженъ былъ подать въ отставку, тогда, какъ онъ надѣялся поступить въ адъютанты къ двоюродному брату своего зятя, и быть переведеннымъ снова въ Гвардію, за отличіе. Князь, хотя былъ повѣса и негодяй, но имѣлъ не злое сердцѣ. Онъ былъ человѣкъ, какихъ мы видимъ множество, то есть: нравственный нуль, Онъ не дѣлалъ зла изъ страха и отъ лѣни, и потому, что не находилъ наслажденія въ злѣ. Обмануть кредитора онъ не почиталъ зломъ, а потому не упускалъ случаевъ воспользоваться ихъ легковѣріемъ, но избѣгалъ того, что могло вредить другому, не принося ему удовольствія. И за это еще спасибо! Есть люди, которые находятъ душевное наслажденіе въ клеветѣ, лжи, обманѣ, лишеніи чести и собственности. Въ сравненіи съ ними Князь былъ добрый человѣкъ. Добра онѣ? не дѣлалъ потому, что не постигалъ, какъ можно дѣлать его, и ограничивался тѣмъ, что, выигрывая въ карты бросалъ деньги нищимъ, и подчивалъ пріятелей. Онъ понималъ, что одинъ человѣкъ можетъ быть пріятнѣе другаго, и что одна женщина нравится болѣе, а другая менѣе; но никакъ не могъ постигнуть, чтобъ можно бьтло любить кого нибудь, кромѣ себя, и лишить себя чего бы ни было въ пользу другаго. На этотъ счетъ онъ не слыхалъ ничего въ пенсіонѣ отъ своихъ учителей, и въ семъ отношеніи былъ настоящимъ Караибомъ. Онъ готовъ былъ изжарить и съѣсть лучшаго своего пріятеля или любовницу, если бъ былъ увѣренъ, что имъ это будетъ не больно. При всемъ томъ онъ чувствовалъ услугу, оказанную ему въ полку Иваномъ Петровичемъ Еремѣевымъ, а потому, встрѣтясь съ нимъ на улицѣ, въ Петербургѣ, пожалъ ему дружески руку, разцѣловалъ и потащилъ обѣдать во французскую ресторацію. Князь не постигалъ, чтобъ можно было инымъ образомъ оказать дружбу, какъ уподчивавъ пріятеля по самое нельзя. О нѣжности чувствъ не говорили ничего въ классахъ того пенсіона, гдѣ Князь воспитывался.

Вотъ они за столомъ, уставленнымъ бутылками и блюдами. Еремѣевъ ѣстъ, а Князь пьетъ за четверыхъ. Но Князь неумѣлъ ни объ чемъ говорить, какъ только объ актрисахъ, о домашнихъ сплетняхъ своихъ знакомыхъ и родныхъ, а Еремѣеву всѣ эти предметы были чужды, и такъ они играли въ молчанку. Наугадъ, чтобъ только сказать что нибудь, Князь пустилъ вопросъ:-"А гдѣ вы живете, Иванъ Петровичъ?" --

Благородная душа Еремѣева только и ждала случая, чтобъ излиться. "Помните ли вы, Князь, Подпоручика нашей роты, Алексѣя Петровича Спиридонова, этого красавца, добраго малаго, служаку, который столько разъ дежурилъ за васъ? "

-- "Помню!" отвѣчалъ Князь разсѣянно, посматривая на сторону и прислушиваясь къ разговору о театрѣ двухъ молодыхъ людей, сидѣвшихъ за другимъ столомъ.

-- "Этотъ благородный юноша долженъ былъ выйти въ отставку, чтобъ прокормить мать свою, разбитую параличемъ. Не имѣя ни родни, ни покровителей, онъ чушь не умеръ съ голоду и съ отчаянья въ этой холодной столицѣ избытка и роскоши, если бъ самъ Богъ не пособилъ ему. Прогуливаясь, однажды, по берегу Невы, онъ спасъ отъ потопленія ребенка. Отецъ этого дитяти, купецъ, далъ ему квартиру въ своемъ домѣ, и, по связямъ своимъ, доставилъ мѣсто въ штатѣ здѣшней Полиціи.... Онъ теперь Квартальнымъ Надзирателемъ"

-- "Fi donc!" сказалъ Князь разсѣянно.

-- "Нѣтъ, не фидонъ, а Алексѣй Петровичъ Спиридоновъ, человѣкъ честный, правдивый, и притомъ умный и воспитанный. Онъ"предложилъ мнѣ мѣстечко въ своемъ уголкѣ, и раздѣлилъ побратски скудную свою трапезу, которая дороже и вкуснѣе мнѣ всѣхъ этихъ соусовъ, отъ которыхъ жжетъ въ глоткѣ, какъ отъ раскаленаго штыка, въ которыхъ утопаетъ благосостояніе бѣднаго Русскаго мужика...."

Князь давно не слушалъ Еремѣева, зѣвалъ, оглядывался, перекачивался на стулѣ; но Еремѣевъ, насытивъ желудокъ, пресыщалъ сердце свое изъявленіемъ благодарности старому своему сослуживцу, и промочивъ горло шампанскимъ, продолжалъ: