"Между тѣмъ нищета угнетала меня. Тетка и кузины не хотѣли даже слышать обо мнѣ, и мы съ сыномъ жили нашими трудами. Ему уже было 16 лѣтъ отъ роду. Я шила, вышивала, вязала чулки; онъ переписывалъ ноты, бумаги, обучалъ грамотѣ бѣдныхъ дѣтей, и мы кое-какъ питались. Но я чувствовала, что сынъ мой не можетъ оставаться въ такомъ положеніи, и сама стала совѣтовать ему вступить въ службу. Онъ давно желалъ этого, но не смѣлъ сказать мнѣ, опасаясь оставить меня безъ помощи. Я разрѣшила всѣ его сомнѣнія. Дворянская кровь въ немъ закипѣла, и онъ предпочелъ военную службу и опредѣлился въ вашъ полкъ. Вы знаете, какъ онъ велъ себя...."

-- "Даю честное слово, что онъ былъ примѣрный офицеръ по службѣ и по поведенію. Никто лучше его не зналъ солдатской выправки, и самъ Полковой Командиръ, который былъ мастеръ своего дѣла, сознавался, что никто лучше Алексѣя Петровича не умѣлъ пригнать ранцевъ и обучить рекрута. Мы хотѣли отправить его въ Учебный полкъ, откуда онъ могъ попасть въ Гвардію если бъ онъ не вышелъ въ отставку!..."

-- "Онъ пожертвовалъ всѣмъ для меня, для бѣдной и увѣчной своей матери!" сказала Марѳа Матвѣевна сквозь слезы. "Лишь только онъ былъ произведенъ въ офицеры, то сталъ дѣлиться со мной своимъ жалованьемъ, отказывая себѣ въ первыхъ потребностяхъ жизни. Напрасно просила я его употреблять жалованье на собственные расходы. Онъ только въ этомъ не слушалъ меня. Онъ жилъ однимъ пайкомъ, получаемымъ на деньщика, и не выходилъ никуда съ квартиры, кромѣ по службѣ, чтобъ сберечь мундиръ. Все это узнала я отъ бывшаго при немъ въ полку прежняго дядьки его, Мирона, брата моей вѣрной Анны.... Мой Алеша, выросшій въ довольствѣ и даже въ роскоши, нѣсколько лѣтъ питался однимъ чернымъ хлѣбомъ и солдатской кашицей, чтобъ доставить пропитаніе матери, и никто не слышалъ, чтобы онъ когда нибудь ропталъ!-- Скажите, много ли такихъ дѣтей!...."

-- "Богъ наградитъ его!" примолвилъ Еремѣевъ: "Удивительно однакожъ, что мы въ полку не замѣтили его крайней нужды. Онъ всегда былъ чисто одѣтъ, не оставался ни кому должнымъ, и отказывался отъ званыхъ обѣдовъ"

-- "Отказывался для того, чтобъ не пріучать себя къ лучшей пищѣ, и чтобъ не чувствовать сильнѣе своей бѣдности. Такъ онъ говорилъ своему дядькѣ, который совѣтовалъ ему полакомиться чужимъ обѣдомъ. Я никогда не могла заставить сына моего сознаться въ этомъ. Когда я пытаюсь заговорить объ его полковой жизни, онъ только цѣлуетъ мои руки и говоритъ: "не вспоминайте, маменька; мнѣ было очень хорошо, только грустно безъ васъ!"

-- "Господи, услыши молитву мою!" сказалъ Еремѣевъ, крестясь и бормоча что-то про себя.

-- "Наконецъ, когда Алеша узналъ, что я, переѣхавъ въ Петербургъ, гдѣ надѣялась найти родныхъ, лишилась употребленія ногъ отъ паралича, онъ вышелъ въ отставку, чтобъ самому ухаживать за мной.... Вы видите, какъ онъ обходится со мной, какъ старается угождать мнѣ, какъ заботится о моемъ здоровьѣ, о моихъ нуждахъ....."

Марѳа Матвѣевна залилась слезами.

-- "Писано есть: чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будетъ и долголѣтенъ будеши на земли," примолвилъ Еремѣевъ: "сынъ вашъ еще молодъ и будущая судьба его въ десницѣ Божіей."

-- "И вотъ какъ поступаютъ съ нимъ!" сказала мать, закрывъ платкомъ глаза.