Поѣздка въ Кронштатъ, 1го Мая 1826.
Письмо И. И. Гидсу.
Пароходъ.
Догадаетесь ли вы, о чехъ я думалъ, сидя на пароходѣ, и устремивъ внимательные взоры на Жида, который, прижавшись лѣвымъ ухомъ къ скрипкѣ, съ сильнымъ притискомъ ударялъ смычкомъ по струнамъ, переплетавшимся съ его локонами или пейсахами?-- О Жидѣ, скажете вы. Не угадали. Я думалъ о высокомъ предопредѣленіи безсмертной души нашей, и той способности къ усовершенію, которою Творецъ надѣливъ насъ, отличилъ отъ всѣхъ прочихъ тварей. Мы удивляемся неподражаемому искуству пчелы въ выдѣлываніи сотовь; удивляемся гнѣзду колибри, коралламъ составленнымъ полипами, и многимъ другимъ предметамъ, достойнымъ удивленія. Но что значитъ все это въ сравненіи съ способностями человѣка? Каждое животное есть только одушевленная машина; предѣлы его дѣятельности весьма ограничены. Пчела, никакъ не совьетъ гнѣзда, а колибри ни за что не слѣпить сотовъ. Напроиивъ того, человѣкъ, подчинивъ уму Науки и Искуства, овладѣлъ безусловно поверхностью земли. Геній человѣка, эта искра безсмертія, воспламеняетъ безпрестанно въ умѣ нашемъ новыя мысли, зародыши новыхъ изобрѣтеній, и влечетъ насъ все выше, выше, къ Источнику свѣта. Кто знаетъ, какъ высоко поднимутся Науки чрезъ сто лѣтъ, если онѣ будутъ возвышаться въ той же соразмѣрности, какъ доселѣ! Можетъ быть, чаешь моихъ мечтаній или мои Правдоподобныя небылицы {Литер. Листки и Сѣверный Архивъ 1824 и 1825 годокъ.}, со временемъ сбудутся. Можетъ быть, мои внуки или правнуки будутъ на какой нибудь машинѣ скакать въ галопъ по волнамъ изъ Петербурга въ Кронштатъ, и возвращаться по воздуху. Все это я въ правѣ предполагать, сидя на машинѣ, изобрѣтенной въ мое время, будучи отдѣленъ желѣзною бляхою отъ огня, а доскою отъ воды, на машинѣ, покорившей огнемъ двѣ противоположныя стихіи, воду и воздухъ или вѣтеръ! Вотъ, о чемъ думалъ я, прислушиваясь къ шуму паровой машины, какъ вдругъ Жидъ такъ сильно скрипнулъ смычкомъ по шелковой струнѣ, что вся нервная моя система потряслась, и нить моихъ размышленій лопнула вмѣстѣ съ Жидовскою струною.
Я пошелъ на другой край парохода, пробираясь между кипами и сундуками. Тамъ нѣсколько дамъ и дѣвицъ сидѣли въ безмолвія съ заплаканными глазами: онѣ провожаютъ милыхъ сердцу. Люди, подобно птицамъ, разлетаются на лѣто изъ душныхъ городовъ. Тотъ ищетъ за моремъ корму, а тотъ здоровья въ благорастворенномъ климатѣ; одинъ хочешь разсѣять грусть, другой думаетъ найти спокойствіе, третій... по довольно о причинахъ отлету. Не многіе найдутъ то, чего ищутъ; другіе найдутъ, чего не искали, а все таки путешествіе принесетъ имъ, по крайней мѣрѣ, ту пользу, что въ это время надежда будетъ лелѣять ихъ представлять въ радужномъ цвѣтѣ отдаленную цѣль странствіи. Для здоровья это также полезно, какъ сонъ для усталаго; а для ума еще болѣе выигрышу (NB если у кого есть умъ). Напрягая всѣ наши способности къ достиженію цѣли, мы изощряемъ, такъ сказать, внутреннее наiе зрѣніе и пріобрѣтаемъ весьма важное качество, -- опытность, которая нерѣдко лучше исцѣляетъ душевныя скорби, нежели живая и мертвая вода.
Частыя повторенія женскихъ ахъ и охъ раздавались въ сердцѣ моемъ, какъ эхо подъ сводами пустаго погреба, и навели на меня такую грусть, что я и самъ заохалъ, вспомнивъ, что я, можетъ быть, слишкомъ легкомысленно повѣряю волнамъ и вѣтрамъ все, что для меня драгоцѣннѣе въ мірѣ. По законъ необходимости исполняется безъ поясненій и подтвержденій, и я, повинуясь ему, старался чѣмъ нибудь разсѣять непріятныя мысли. Нѣсколько мужчинъ разговаривали между собою: я подсѣлъ къ нимъ, и очень обрадовался, услышавъ, что одинъ изъ нихъ объявилъ желаніе хвалить своего начальника. "Я вообще люблю слышать похвалы другимъ за глаза, и какъ это рѣдко случается, то я съ любопытствомъ обратилъ вниманіе на разговоръ. "Я долженъ, я обязанъ хвалить моего начальника; онъ былъ честнѣйшій человѣкъ;" сказалъ высокій, красивый мужчина: "онъ не бралъ взятокъ, и чтобы даже отдалить отъ себя тѣнь подозрѣнія, не занимался никакими важными или запутанными дѣлами, предоставляя ихъ намъ. Онъ даже не принималъ богатыхъ Просителей, а отсылалъ ихъ также къ намъ." -- "Прекрасная похвала!" подумалъ я. "Начальникъ мой," продолжалъ высокій мужчина: "родился хлѣбосоломъ и радушнымъ. Правда, что онъ не кормилъ и не поилъ никого, потому что ему нѣкогда было этимъ заниматься; за то онъ охотно ѣдалъ и пивалъ у другихъ, а за столомъ былъ отмѣнно малъ, особенно, когда вино проходило ему на вкусъ. Сердце у него было самое нѣжное, расположеное къ дружеству и добру. Для пріятелей, съ которыми онъ велъ хлѣбъ-соль, т. е. у которыхъ обѣдалъ запросто, безъ церемоніи, онъ готовъ былъ сдѣлать то, чего другой не сдѣлалъ бы за милліоны. Однимъ словомъ, онъ ни въ чемъ не отказывалъ своимъ пріятелямъ и вѣрилъ имъ на слово въ самыхъ важныхъ дѣлахъ." -- "Хорошъ гусь!" проворчалъ я сквозь зубы, а ораторъ между тѣмъ продолжалъ. "За то по службѣ какая была исправность! диво! Въ виноватыхъ у насъ никогда не было недосташка, и бумаги очищались мигомъ, безъ всякаго затрудненія въ подписи со стороны начальника." -- "Перестань хвалить," сказалъ одинъ изъ слушателей: "изъ твоихъ похвалъ можно составить полный актъ обвиненія." -- "Какъ? почему?" воскликнулъ ораторъ: "я за моего начальника готовъ въ петлю; при немъ мы ѣли хлѣбъ, за него я долженъ стоять горою." -- "О петлѣ я не говорю ни слова:" сказалъ, улыбаясь, слушатель: "но похвалы твои пахнутъ дымомъ и коптятъ хвалимаго." Длинный мужчина смѣшался, какъ видно гамъ не понимая причины, замолчалъ и закурилъ крѣпко сигару, чтобы чѣмъ нибудь скрыть смущеніе и пресѣчь разговоръ. Сидѣвшіе возлѣ меня начали перешешптываться, поглядывля на меня, и я, примѣтивъ, что помѣшалъ изліяніямъ сердца, отошелъ въ другую сторону, пожелавъ отъ всего сердца никогда не встрѣчаться ни съ такимъ добрымъ начальникомъ, ни съ такимъ благодарнымъ подчиненнымъ.
"Мой процесъ" ... сказалъ одинъ сухощавый человѣкъ своему товарищу. Это одно слово, какъ галваническое прикосновеніе, оттолкнуло меня на три шага отъ раскащика, и я, не дожидаясь продолженія, опрометью побѣжалъ на самый конецъ парохода. Мнѣ кажется, что процесъ можно иногда сравнить съ пароходомъ, по крайней мѣрѣ въ Поэзіи: въ немъ огонь есть корыстолюбіе, ябеда или адвокатскіе совѣты; колеса законы; руль секретарь или производитель дѣла; судьи хозяева судна; истцы пассажиры, а дымъ -- слѣдствіе тяжбы. Я такъ тяжко охнулъ при мысли о такомъ процесѣ, что добрый матросъ, стоявшій возлѣ меня, подумалъ, будто я болѣнъ колотьемъ, и предложилъ мнѣ стаканъ холодной воды. Я охотно выпилъ, чтобы прохладить кровь, вспыхнувшую во мнѣ отъ одного магическаго слова: процесь!
Толстый купецъ съ кудрявою бородою безпрестанно посматривалъ то на Кронштатъ, то на свои серебряные часы. Онъ разсѣянно отвѣчалъ на вопросы сидѣвшаго съ нимъ рядомъ чиновника, поглаживалъ бороду, заглядывалъ иногда въ свою записную книжку, перечитывалъ письма, улыбался про себя, потиралъ руки, и всѣми движеніями изъявлялъ нетерпѣніе. "Скоро ли пріѣдемъ въ Кронштатъ?" спросилъ онъ наконецъ у матроса. "Помилуй, любезный кумъ," сказалъ чиновникъ: "ты въ двадцатый разъ спрашиваешь одно и то же." -- "Эхъ, батюшка," отвѣчалъ купецъ: "сердце горитъ; дѣло-то важное. Тебѣ скажу всю правду: передъ раздачею иностранной почты, я получилъ извѣстіе, что за моремъ требуется товаръ, который у насъ теперь въ низкой цѣнѣ на биржѣ. Если я успѣю захватить этотъ товарецъ прежде, нежели онъ попадетъ въ западню, т. е. въ контору коммисіонеровъ, тогда, батюшка, придетъ мнѣ изрядная копѣйка." -- "Дай Богъ тебѣ! " сказалъ чиновникъ. Дай Богъ, подумалъ я, потому, что я люблю и уважаю купцовъ, промышляющихъ позволительно торговлею, источникомъ довольства, слѣдственно и просвѣщенія, и не могу имѣть уваженія къ безденежнымъ иностраннымъ спекулантамъ. Эти господа въ своихъ конторахъ питаются чужимъ добромъ, и не подвергаясь никакимъ потерямъ, за однѣ чужія коммисіи (исполняемыя Русскими артельщиками) получаютъ болѣе, нежели наши честные купцы, трудящіеся всю жизнь и оборачивающіе большими капиталами.
Разсматривая группы пассажировъ и прислушиваясь къ ихъ словамъ, я открылъ много кое-чего двусмысленнаго. Напримѣръ: глядя на мужей и женъ, которые разставались на время и провожали другъ друга только до Кронштата, я увѣрился, что не всѣ тѣ грустятъ крѣпко, которые часто утираютъ платкомъ слезы. Въ голосѣ племянниковъ, желавшихъ богатымъ своимъ дядюшкамъ попутнаго вѣтра и тихой погоды, на возвратномъ пути изъ за границы, я замѣтилъ что-то Сентябрское, отзывающееся бурею и кораблекрушеніемъ. Между тѣмъ споръ двухъ иностранцемъ прервалъ мои наблюденія. Одинъ изъ нихъ, толстый и жирный, сдѣлалъ изъ ничего огромное состояніе въ Россіи, и возвращался съ деньгами въ свое отечество: онъ увѣрилъ, что климатъ Русскій ему не служитъ, и принуждаетъ его бѣжать на югъ. Другой, сухощавый и блѣдный, увѣрялъ, что доктора, напротивъ того, совѣтовали ему для здоровья поселишься въ Россіи, и для разсѣянія, заняться коммисіями въ купеческий конторѣ. "Увидите," сказалъ толстый иностранецъ: "что вы со временемъ почувствуете вредное вліяніе здѣшняго климата на здоровье, и пожелаете возвратиться въ отечество." -- "Быть можетъ," отвѣчалъ сухощавый, указывая на сундукъ толстяка: "когда и буду близокъ къ подобному гробу." Странно, подумалъ я, что только богатые люди жалуются на Русскій климатъ; бѣдные же иностранцы и богатѣютъ и жирѣютъ у насъ; видно, сама природа требуетъ отъ насъ дѣятельной жизни и какъ можно менѣе изнѣженности.
Между тѣмъ пароходъ присталъ къ гавани при множествѣ зрителей, толпившихся на стѣнѣ. Вещи мои я перегрузилъ съ неодушевленнаго парохода, на пароходъ одушевленный, то е. на плечи дюжаго носильщика, который отъ винныхъ паровъ, переваливался на обѣ стороны. Такіе пароходы мы видимъ иногда на сухомъ пути, и они существовали гораздо прежде изобрѣтенія знаменитаго Фультона.