Двѣ повѣсти г. Тургенева: "Наканунѣ" и "Первая любовь" (Русскій Вѣстникъ, январская и Библіотека для Чтенія -- мартовская книжки).
Каждое новое произведеніе г. Тургенева, только что разнесутся слухи въ обществѣ о скоромъ появленіи его, ожидается съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ, читается съ жадностію; толки о немъ не умолкаютъ долгое время; живыхъ людей называютъ именами лицъ, созданныхъ воображеніемъ поэта; выраженія ихъ и любимыя фразы на долго входятъ въ обыкновенный разговоръ, усвоиваются обществомъ. Ясное свидѣтельство того, въ какомъ близкомъ, въ какомъ тѣсномъ отношеніи къ русскому обществу находится талантъ г. Тургенева. Мы до того привыкли къ періодическимъ явленіямъ произведеній этого писателя, что въ каждомъ изъ нихъ невольно ждемъ чего-то новаго, прежде неслыханнаго нами, ждемъ того новаго слова, о которомъ часто и иногда вовсе не кстати говорятъ московскіе критики. Впрочемъ такое ожиданіе очень понятно, если мы вспомнимъ существенныя стороны таланта г. Тургенева, если мы обратимъ вниманіе на то именно, что составляетъ содержаніе его произведеній. Талантъ этотъ растетъ передъ нашими глазами, но онъ растетъ не одиноко, онъ растетъ вмѣстѣ съ нами, растетъ вмѣстѣ съ русскими обществомъ, вмѣстѣ съ тою общественною средою, къ которой принадлежатъ задуманныя и призванныя къ жизни г. Тургеневымъ лица его повѣстей и разсказовъ. Вглядываясь пристально въ галлерею живыхъ портретовъ этого прекраснаго мастера, вы изучаете, постепенное развитіе сознанія, вы видите, что съ каждымъ новымъ произведеніемъ черты дѣлаются рѣзче и опредѣленнѣе, что больше мысли, больше сердца свѣтится въ глазахъ этихъ портретовъ, что глубже орбиты этихъ глазъ, однимъ словомъ полнѣе духовная и нравственная жизнь этихъ портретовъ. За примѣрами ходить недалеко. Возьмите любой разсказъ Тургенева изъ прежнихъ лѣтъ, возьмите любую героиню его прежняго времени и сравните съ тѣми лицами, съ тѣми героинями, которыя появляются и дѣйствуютъ въ послѣднихъ разсказахъ его и вы легко увидите духовное преображеніе, совершившееся съ лицами, а слѣдовательно и съ жизнію. Шесть лѣтъ тому назадъ въ разсказѣ его "Затишье," какъ и всѣ исполненномъ поэзіи, какъ и всѣ задуманномъ на вѣчной идеѣ любви, являются также живыя русскія лица, но какъ незначительно ихъ духовное содержаніе, какъ не осмыслились, не просвѣтлѣли еще черту ихъ лицъ, какою дикою является страсть ихъ гнетущая. Отъ Марьи Павловны, героини "Затишья", этой прямо русской степной красавицы, молчаливой и гордой, какъ статуя Юноны, лѣнивой и страстной, которая умѣла только пѣть свои родныя южно-русскія пѣсни да любить удалую натуру Веретьева, до Елены, героини послѣдней повѣсти "Наканунѣ" множество промежуточныхъ женскихъ лицъ и каждая кажется всегда старшею сестрою предшествовавшей и умнѣе и лучше и развитѣе, и съ большимъ запасомъ нравственныхъ силъ. Вглядитесь въ нихъ по пристальнѣе: основаніе одно и тоже. Обѣ практическія натуры, ничего мечтательнаго и ложнаго, ничего натянутаго и дѣланного; обѣ съ жаждой дѣятельнаго добра, но какая разница: Марья Павловна годовой ребенокъ сравнительно съ Еленою. И тотъ герой "Затишья", этотъ идеалъ бѣдной дѣвушки, Веретьевъ, погубившій ее и доведшій ее до самоубійства, эта широкая прожигающая жизнь натура удалаго молодца, сильнаго и широкоплечаго, съ шапкою на бекрень, съ гитарою въ рукахъ, со звучною пѣснію на устахъ, кончающая смѣшною фигурою въ испанскомъ плащѣ и фуражкѣ, съ изношеннымъ лицомъ, крашеными усами и заплывшими отъ пьянства глазами, -- съ жизнію прожитою даромъ, нелѣпо, пошло, -- какъ далеко отстоитъ онъ отъ Инсарова, нашего современника, любимаго Еленой, съ жизнію вылившеюся въ страстную, полную любовь къ родинѣ, Инсарова -- гражданина, Инсарова -- патріота не на словахъ, а на дѣлѣ.
Всякій литературный талантъ подчиненъ общему закону жизни, отъ котораго не уйдетъ ничто живущее -- закону развитія. Талантъ г. Тургенева растетъ а развивается; всякое послѣднее его произведеніе необходимо должно быть полнѣе и художественнѣе предшествовавшаго, глубже и оконченнѣе, какъ по мысли заключенной въ немъ, такъ и по отдѣлкѣ. До-сихъ-поръ для г. Тургенева почти не было исключенія изъ этого историческаго закона. Но художественная полнота созданія зависитъ отъ автора, тогда какъ нравственная полнота лицъ, выводимыхъ имъ, зависитъ ужъ вовсе не отъ него, а отъ жизни, а отъ среды, на которой они выросли и которую не передѣлаетъ никакой авторскій талантъ. Если герои и героини г. Тургенева растутъ, мужаютъ и совершенствуются нравственнымъ и гражданскимъ образомъ, то причину этого роста надобно искать не въ развитіи прекраснаго таланта г. Тургенева, а въ развитіи самого общества. Нигдѣ такъ наглядно не представляется ростъ общества человѣку мыслящему, какъ въ повѣстяхъ г. Тургенева; современемъ, будущій истерикъ нашего общества, посмотритъ на нихъ, какъ на документы нашего общественнаго сознанія. Да, при всемъ нашемъ глубокомъ уваженіи къ прекрасному таланту г. Тургенева, мы увѣрены, что нравственное содержаніе его типовъ дается жизнію и не зависитъ отъ его таланта. Талантъ даетъ имъ болѣе или менѣе законченную форму; онъ пересаживаетъ ихъ изъ дѣйствительности въ область фантазіи; онъ окружаетъ ихъ любовью или ненавистью, но не создаетъ ихъ; содержаніе готово, дано, и таланту надобно только воспользоваться имъ. Г. Тургеневъ принадлежитъ къ тѣмъ чуткимъ, къ тѣмъ богато развитымъ людямъ мысли, которые жадно прислушиваются къ жизни дѣйствительной, ловятъ ея неуловимые звуки, какъ поэтъ прислушивается къ ропоту моря, къ шуму лѣса, къ молчанію степи, стараясь поймать разлитую во всей вселенной гармонію, стараясь сознать и изобразить ее. При этомъ живомъ отношеніи къ дѣйствительности, любовь и симпатія, составляющія содержаніе таланта г. Тургенева, позволяютъ ему улавливать каждый звукъ, каждый образъ, на многое находить отвѣтъ въ себѣ и преимущественно на явленія, общественныя. Вотъ но-этому-то г. Тургеневъ любимецъ русскихъ читающихъ людей и они давно уже привыкли восторженно встрѣчать каждое новое произведете его, полагая найдти въ немъ отвѣтъ на завѣтныя думы, надѣясь подстеречь въ немъ художественный образъ того, что волнуетъ и мучитъ душу, что неясно, смутно, неопредѣленно волнуется въ настоящей дѣйствительности и что только въ краскахъ и образахъ художниковъ получаетъ вѣчную форму. Вотъ поэтому-то слухъ о появленіи новаго романа г. Тургенева заставилъ всѣхъ ожидать его съ нетерпѣніемъ, читать его съ жадностію, задумываться надъ скрытой въ немъ, но невольно выставляющейся мыслію. Самое названіе его, съ своимъ символическимъ намекомъ, которому можно придать очень обширный смыслъ, указывало на мысль повѣсти, заставляло догадываться, что авторъ хотѣлъ сказать что-то больше того, что заключено въ его художественныхъ образахъ. Не мы первые высказываемъ мысль, что русское общество переживаетъ переходную эпоху; явленія нашей общественной жизни, реформы вѣковыхъ учрежденій, это неустановившееся, смутное броженіе въ умахъ, эти силы, этотъ пылъ молодости, часто растрачиваемый на пустяки и вмѣстѣ съ тѣмъ свидѣтельствующій о жизни, заключенной въ нихъ, все это указываетъ, что общество должно измѣниться, что ему предстоитъ коренное преобразованіе, что прежніе идеалы должны вмѣстѣ съ формами замѣниться другими, что старыхъ людей, измученныхъ и дряблыхъ, вынесшихъ на плечахъ своихъ много тяжелаго, людей очень умныхъ, но не практическихъ, отлично иронизирующихъ, все понимающихъ, но не способныхъ на дѣло, должны смѣнить иные, новые люди, выросшіе совершенно для другой дѣятельности и при другихъ общественныхъ условіяхъ. Человѣкъ, передъ которымъ не напрасно проходятъ явленія жизни, ясно видитъ, что мы живемъ наканунѣ этого общественнаго перелома, что если наша дѣятельность неясна, такъ это оттого, что мы погружены еще въ сумракъ зари, а не освѣщены дѣйствительнымъ и полнымъ солнечнымъ свѣтомъ. Вглядываясь въ черты физіономій множества лицъ, мастерски написанныхъ Тургеневымъ, черты, въ которыхъ много родственнаго, а между тѣмъ такая страшная градація развитія нравственнаго, мы, хотя и сказали, что въ этомъ развитіи видимъ ростъ самого общества, должны однакожъ ограничить нашу мысль. Между сердечными стремленіями Марьи Павловны въ "Затишья" (останемся при прежнемъ примѣрѣ) и Клены въ "Наканунѣ" -- цѣлая бездна, но изъ этого мы не станемъ выводить заключенія, что общество наше идетъ въ семимильныхъ сапогахъ. Гораздо вѣрнѣе это колебаніе чертъ, эту неуловимую пестроту явленій, не успѣвшихъ вылиться въ ясную форму, отнести на счетъ неопредѣленности, переходности самой, переживаемой нами эпохи. Сравнивая портреты г. Тургенева, а они по художественной отдѣлкѣ сами допускаютъ это сравненіе, съ портретами великихъ мастеровъ, умѣвшихъ изображать человѣческія лица, съ портретами Тиціана, Гольбейна, Вандика, Рембрандта, васъ поражаетъ то обстоятельство, что первые похожи на туманные образы, что въ общей массѣ ихъ безконечныя варіаціи, что они же смѣло свидѣтельствуютъ о жизни, объ эпохѣ, произведшихъ ихъ, тогда какъ въ послѣднихъ мы видимъ яркое выраженіе эпохъ ихъ создавшихъ, со всѣмъ добромъ и зломъ, окружавшаго ихъ міра. Названные нами великіе портретисты имѣли дѣла съ лицами, конечно разнообразными, но по которымъ пробѣжала одна мысль, которые выражаютъ одинаковое нравственное содержаніе; у васъ же такая пестрота и разнообразіе, что руки опускаются при желаніи уловить духовный образъ эпохи: не ясно ли, что жизнь переживаетъ трудное, переходное время, что она не опредѣлилась еще вполнѣ, что она волнуется, какъ не остывшая масса, что намъ еще долго дожидаться того времени, когда изъ этихъ волнъ осядутъ правильные кристалы, вѣчные типы.
Новая повѣсть г. Тургенева "Наканунѣ", въ которой авторъ, какъ будто покончивъ съ типами доселѣ имъ любимыми, пытается создать новыхъ людей, ожидаемыхъ обществомъ, встрѣчена была такими разнообразными толками и противорѣчащими сужденіями, какими не сопровождалось ни одно изъ его произведеній, хотя критика не успѣла еще разработать этотъ типъ -- намекъ, представленный г. Тургеневымъ, не успѣла еще освоиться съ нимъ. Большинство осталось положительно недовольнымъ этимъ болгарокъ Инсаровымъ, увлекшимъ русскую дѣвушку, на которую авторъ потратилъ все богатство своего поэтическаго творчества, для которой не пожалѣлъ ни красокъ, ни любви. Одни негодовали на то, что этотъ пришлецъ Инсаровъ лицо очень не поэтическое, что онъ негдѣ не выказываетъ своей дѣятельности, что дѣятельность эта, на сколько она проявляется въ повѣсти, очень пуста и ничтожна и что напрасно авторъ своимъ Инсаровымъ тычетъ какъ бы въ глаза такимъ развитымъ, богато-одареннымъ натурамъ, каковы художникъ Шубинъ или ученый Берсеневъ. Другіе порицали автора за то, что взявъ своего новаго героя изъ Болгаріи, какъ онъ будто этимъ хотѣлъ сознаться, что земля наша велика и обильна и много производитъ прекрасныхъ личностей, а Инсаровыхъ въ ней покуда они нѣтъ, такъ что приходится ихъ, какъ нормановъ или литовцевъ выписывать изъ-за моря. Однимъ словомъ, впечатлѣніе произведенное новою повѣстію г. Тургенева было больше неблагопріятно, чѣмъ благопріятно; иные, назойливые люди, доходили до убѣжденія, что авторъ подвергнулся полному fiasco и что только чудная прелесть, дѣвственная поэзія его "Первой любви", искупаетъ недостатки "Наканунѣ", повѣсти, написанной съ неудачною тенденціею. Такъ ли это на самомъ дѣлѣ? Точно ли г. Тургеневъ, заслуживаетъ упрековъ и порицанія и не виновата ли сама жизнь въ томъ, что первый встрѣчающійся въ нашей литературѣ типъ Инсарова, человѣка цѣлаго, не раздвоеннаго и не подорваннаго, человѣка, у котораго слово и дѣло сливаются въ одно, у котораго нѣтъ готовыхъ на устахъ, но, никогда не примѣняемыхъ къ дѣлу фразъ, который не задумывается надъ любовью, или ненавистью, надъ долгомъ или страстію, который весь отдался великому дѣлу, совершаемому имъ безъ парада и шума, безъ реторики и кривляній, что типъ Инсарова вышелъ невполнѣ удаченъ и неудовлетворяетъ насъ? Былъ ли онъ въ состояніи сдѣлать изъ этого лица такой полной и опредѣленный образъ, какой представятъ намъ "Лишніе люди", Рудины е tutti quanti, эти "грызуны, гамлетики, самоѣды", какъ называетъ ихъ Шубинъ, люди, которыхъ огромное число выкормила и похоронила русская земля, съ которыми сжился талантъ г. Тургенева? Да, виновата среда, если лицо Инсарова въ русской повѣсти кажется намъ иностраннымъ ; авторъ самъ чувствовалъ неловкость своего героя, еслибъ онъ родился въ русской колеѣ, и выписалъ его изъ Болгаріи. Намъ горько и больно это обстоятельство, но дѣлать тутъ нечего и мы покорно клонимъ голову передъ неизбѣжнымъ произволомъ автора, но за то радостно привѣтствуемъ этотъ новый, невиданный дотолѣ въ русской литературѣ, а слѣдовательно и жизни, образъ, какъ заждавшіеся, старѣющіе супруги привѣтствуютъ первое дитя свое, ожидаемое съ трепетомъ и молитвою.
Содержаніе "Наканунѣ" все основано на любви, составляющей паѳосъ повѣсти, въ которомъ пробуются разные характеры и гдѣ побѣдителемъ является болгаръ Инсаровъ, подчиняющій себѣ вполнѣ одинъ изъ лучшихъ женскихъ характеровъ, когда-либо созданныхъ г. Тургеневымъ. До-сихъ-поръ, женщины г. Тургенева стояли гораздо выше мужчинъ ; теперь онъ повидимому ставитъ своего новаго героя выше этой Елены. Взглянемъ прежде на эту прекрасную русскую дѣвушку повѣсти, посмотримъ почему ей изъ всѣхъ ее окружающихъ лицъ, возможно было полюбить только Инсарова и никого другаго, почему одинъ этотъ человѣкъ ,натура далеко не талантливая и не поэтическая остался побѣдителемъ между другими.
Удивительная, славная дѣвушка эта Елена, выросшая, подобно героинѣ "Дворянскаго гнѣзда" Богъ знаетъ на какой почвѣ, въ какомъ семействѣ, уродившаяся ни въ мать, ни въ отца. Подобныя явленія только на Руси бываютъ, и мы не знаемъ какъ и объяснять ихъ. Отецъ -- пустѣйшій и вздорный болтунъ, забывающій жену для вдовы нѣмецкаго происхожденія, домъ -- для клуба. Мать, всегда склонная къ волненію и грусти, всегда больная и капризная, съ пансіонскими мечтами на старости лѣтъ (Шубинъ называетъ ее курицей) еще меньше отца могла имѣть вліяніе на развитіе дочери. Оставленная на свободѣ, она развернулась роскошнымъ поэтическимъ цвѣткомъ, созданіемъ вольнымъ и полнымъ и не ея вина, если она охладѣла и къ отцу и матери. Впечатлѣнія ложились глубоко къ ней въ душу. "Слабость возмущала ее, глупость сердила, ложь она не прощала, требованія ея ни передъ чѣмъ не отступали, самыя молитвы не разъ мѣшались съ укоромъ. Стоило человѣку потерять ея уваженіе, -- а судъ произносила она скоро, -- и ужъ онъ переставалъ существовать для нея". Безъ подругъ и безъ этой пошлой обстановки, которая дѣлаетъ русскую дѣвушку "барышней", нарядной куклой, а жизнь ея мелкою и ничтожною, она жаждала не нарядовъ и праздниковъ, какъ всѣ, а дѣятельнаго добра; нищіе, голодные, больные ее занимали, тревожили, мучили. Всѣ притѣсненныя животныя находили въ ней покровительство и защиту. На десятомъ году она познакомилась съ нищею дѣвочкой Катей и прислушивалась къ ея разсказамъ, и потомъ хотѣлось ей надѣть сумку, убѣжать съ Катей и скитаться по дорогамъ. Безъ внѣшняго шума, безъ внѣшнихъ волненій, жизнь ея перегорала во внутренней тревогѣ, одинокою , никому не слышною борьбою. "Ея душа и разгоралась и погасала одиноко, она билась, какъ птица въ клѣткѣ, а клѣтки не было; никто не стѣснялъ ее, никто не удерживалъ, а она рвалась и томилась... Все, что окружало ее казалось ей не то безсмысленнымъ, не то непонятнымъ. Какъ жить безъ любви? а любить некого! думала она и страшно становилось ей отъ этихъ думъ, отъ этихъ ощущеній... Иногда ей приходило въ голову, что она желаетъ чего-то, чего никто не желаетъ, о чемъ никто не мыслитъ въ цѣлой Россіи". Елена стоитъ уже ступенью выше Лизаветы Михайловны въ "Дворянскомъ гнѣздѣ"; она не нашла себѣ выхода въ томъ квіетизмѣ, въ томъ византійскомъ міросозерцаніи, которымъ удовлетворялась героиня "Дворянскаго гнѣзда"; она ждала чего-то, жаждала, мучилась и страдала , плакала недоумѣвающими но жгучими слезами. Такою является она передъ нами, когда встрѣча съ Инсаровымъ, на дачѣ въ Кунцовѣ, рѣшаетъ ея участь и опредѣляетъ окончательно ея жизнь.
Отрывки изъ дневника Елены указываютъ намъ то состояніе ея души, когда она познакомилась съ Инсаровымъ. Состояніе это -- дѣвушки, развитой духовно, которой только любовь даетъ послѣднее опредѣленіе. Все окружающее ее такъ пошло и ничтожно; привязаться ей не къ кому. Оттого у ней нѣтъ покоя, оттого ей грустно и тошно такъ, что опа завидуетъ пролетающимъ птицамъ. Ей некому протянуть руки; она спрашиваетъ себя за чѣмъ у ней эта молодость, эта душа, за чѣмъ живетъ она. "Пошла бы куда-нибудь въ служанки, право : мнѣ было бы легче", пишетъ она. Какъ могла бы она полюбить, какимъ бы могучимъ счастіемъ окружила она человѣка, выбраннаго душей ея. Она никогда не мыслила, не чувствовала въ половину. И вотъ наступаетъ для нея этотъ періодъ блажества, эта долго жданная, долго призываемая любовь и русская литература обогатилась нѣсколькими страницами такого блестящаго описанія страсти, страницами полными роскоши молодаго и свѣжаго чувства, полными волшебнаго обаянія любви, какія рѣдко случалось перечитывать намъ доселѣ. Весеннимъ благоуханіемъ вѣетъ со страницъ этихъ и счастливо общество, въ которомъ посреди нестройныхъ звуковъ и формъ неуяснившейся, полу-дикой дѣйствительности, раздаются подобные гармоническіе звуки, возникаютъ такіе ясные роскошные образы.
Кому же отдалась эта дѣвушка, эта чуткая душа, какъ называетъ ее Шубинъ, отдалась вполнѣ и безраздѣльно? Кто этотъ счастливецъ, вырвавшій ее изъ пошлаго міра ее окружающаго? Чѣмъ увлекъ онъ ее, чѣмъ соблазнилъ ее? Четырехъ молодыхъ людей выставляетъ авторъ претендентами сердца Елены. Каждый изъ нихъ и благороденъ и чистъ и достоинъ всякаго сердца женскаго, но одинъ изъ нихъ выше остальныхъ трехъ. Чѣмъ же онъ выше? Что это за новый идеалъ, волнующій сердце дѣвушки? Чѣмъ онъ достойнѣе остальныхъ извѣстныхъ и знакомыхъ намъ личностей, которыя не разъ г. Тургеневъ подвергалъ безпощадному анализу, гдѣ соединялась тонкая иронія съ грустнымъ сожалѣніемъ?
Непосредственная, художественная, блестящая натура представляется намъ въ лицѣ художника-скульптора Шубина. Здоровье и молодость, безпечность, самонадѣянность, избалованность невольно привлекаютъ къ нему. Какъ горячо, какъ страстно говоритъ онъ о любви, которую проситъ молодость, объ этой жаждѣ счастья, которою полна душа его. "Мы молоды, не уроды, не глупы, говоритъ онъ Берсеневу, мы завоюемъ себѣ счастіе!" "Какіе безмолвные восторги пилъ бы я въ этихъ ночныхъ струяхъ, подъ этими звѣздами, подъ этими алмазами, еслибъ я зналъ что меня любятъ" говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ. Дальше этого счастія, эгоистическаго но классическаго, дальше этого греческаго идеала наслажденія не идетъ Шубинъ. Онъ какъ-то художественно, порывисто влюбленъ въ Елену и въ то же время гоняется за красивой горничной Аннушкой п отбиваетъ у отца Елены Августину Христіановну. Это типъ такъ называемой широкой натуры, доведенный здѣсь до изящества, до граціи, освобожденной отъ всего грубаго, дикаго, удалаго исполненной той сдержанной, законной гармоніей, которая проникаетъ все существо Шубина. Ему хочется свѣта, простора, Италіи, обѣтованной земли художниковъ. Это облагороженный эпикурецъ, ревниво ограждающій свое счастіе отъ всякаго облачка. Онъ не допускаетъ малѣйшей тѣни на этомъ свѣтломъ небѣ изящнаго наслажденія жизнію и когда Берсеневъ, въ ясный вечеръ, разсказываетъ Еленѣ исторію отца своего, послѣдователя шеллинговой философіи, онъ проситъ говорить о соловьяхъ, о розахъ, о молодыхъ глазахъ и улыбкахъ. Онъ ничего еще не сдѣлалъ, но въ немъ множество задатковъ ; геніальная натура его сказывается въ изящныхъ статуеткахъ, гдѣ мѣтко подмѣчены имъ выраженіе лица и внутренній міръ его знакомыхъ. Онъ и кончаетъ въ повѣсти не дурно. Мы прощаемся съ нимъ въ Римѣ, гдѣ онъ весь отдался своему искусству, работаетъ много и считается однимъ изъ самыхъ замѣчательныхъ ваятелей. Шубинъ -- представитель цѣлаго поколѣнія молодыхъ русскихъ, людей, къ счастію отживающаго теперь, которые въ слѣдствіе независящихъ отъ нихъ обстоятельствъ, выбрали своею дѣятельностію изящное наслажденіе жизнію, а идеаломъ для подражанія художественную фигуру Вильгельма Мейстера. Въ немъ много обаянія, шарму, какъ говоритъ онъ самъ. Такія лица нравятся женщинамъ съ эпикурейскими наклонностями, но на Елену онъ не могъ подѣйствовать. Она пишетъ въ своемъ дневникѣ, что ей не нужно его любви; она прямо говоритъ ему, что не полюбитъ художника. Онъ наряденъ, какъ бабочка, но словамъ ея, да любуется своимъ нарядомъ, чего бабочки не дѣлаютъ. Кромѣ этой изящной внѣшности, подвижности, блеска, у Шубина прекрасное сердце, прекрасная душа. Въ немъ такъ много любви ко всему окружающему; эту любовь, это человѣческое участіе онъ вноситъ въ домашнія ссоры семейства, гдѣ живетъ; онъ улыбкой прогоняетъ вздохъ, шуткой сглаживаетъ набѣжавшія морщины на лобъ близкаго ему человѣка; онъ шутитъ надъ грубыми выходками и пристыжаетъ; онъ является спасителемъ въ затруднительныя минуты. Онъ красиво уменъ, но ни во что не вѣритъ, потому что "въ самого себя вѣрить нельзя" говоритъ Елена. Въ сравненіи съ Инсаровымъ онъ вовсе не дрянь, но Елена никогда его не любила, какъ сама признается. Что для ея натуры съ вѣчною жаждою дѣятельнаго добра могла значить эта красивая, блестящая личность съ ея ироніей и эпикурейской бездѣятельностію? Намъ укажутъ на римскія работы Шубина и скажутъ , что онъ вовсе не бездѣятеленъ, но эти работы были его личнымъ дѣломъ, прихотью его художнической души, послѣобѣденнымъ кейфомъ. Играй искусство въ настоящемъ мірѣ ту роль, какую играло оно въ XIV, XV, XVI вѣкахъ, сдѣлайся оно главнымъ содержаніемъ цѣлой эпохи, такъ что художникъ является живымъ сосудомъ цѣлаго міра общественныхъ идей и стремленій, и будь Шубинъ однимъ изъ такихъ художниковъ, воплотившихъ въ свои созданія современную мысль родины -- конечно Елена имѣла бы полное право полюбить его. Но теперь искусство служитъ для украшенія жизни; связи съ народной исторіей оно не имѣетъ никакой и Шубина могла полюбить только лѣнивая, жаждущая наслажденія женщина, а не строгая, дѣятельная Елена.
Теперь другой типъ, который нѣсколько подѣйствовалъ на сердце Елены, такъ что ей казалось одно время, что она любитъ его -- Берсеневъ, человѣкъ хорошо воспитанный, кандидатъ московскаго университета, съ лицомъ, выражающимъ привычку мыслить п доброту. Г-жа Туръ когда-то сдѣлала подобное лицо героемъ своего большаго романа "Племянница". Это представитель тѣхъ жрецовъ науки, которыми, по словамъ Шубина, справедливо гордится классъ средняго русскаго дворянства, будущій посредникъ между наукой и россійской публикой. Онъ учится много, работаетъ усердно, по въ немъ нѣтъ этой пылкости Шубина, этой возможности отдаться на долго, страстно, съ забвеніемъ самого себя впечатлѣнію. Онъ чувствуетъ, что въ немъ зараждается любовь къ Еленѣ, онъ груститъ и страдаетъ; въ немъ уже есть зародыши той рефлексіи, которая губитъ жизнь, уничтожаетъ наслажденіе, не допускаетъ беззавѣтно отдаться чувству. Всего яснѣе контрасты обѣихъ натуръ ~ выражаются во взглядѣ на природу у Шубина и у Берсенева. Когда первый радостно вдыхаетъ въ себя это дыханіе жизни, разлитой повсюду, Берсеневъ чувствуетъ безпокойство, тревогу, грусть; онъ силится размышленіемъ объяснить себѣ свое душевное состояніе. Когда подъ вліяніемъ вечера, проведеннаго съ Еленой, онъ возвращается домой и сердце его настроено на любовь, онъ садится за фортепьяно въ своей комнаткѣ и подъ аккорды звуковъ, выражающихъ чувство, онъ плачетъ горькими слезами; да, онъ умѣетъ плакать. Но тотчасъ же, онъ умѣетъ подавить въ себѣ зарожденную тревогу, умѣетъ закрыть фортепьяно, заглушить звуки, поющіе въ сердцѣ и перейдти къ тому, что по его понятіямъ составляетъ его призваніе въ жизни. Онъ можетъ раскрыть Раумерову Исторію Гогенштауфеновъ именно на той страницѣ, на которой остановился по утру и продолжать свое изученіе дальше, перейдти отъ Раумера къ Гроту и т. д. Что-то порядочное, нѣмецкое, въ этомъ подчиненіи себя идеалу долга, призванію. Любимая мечта его, цѣль его жизни -- сдѣлаться профессоромъ. "Какое же можетъ быть лучше призваніе, говоритъ онъ Еленѣ, -- подумайте, пойдти по слѣдамъ Тимоѳея Николаевича?" Одна мысль о подобной дѣятельности наполняетъ его радостью и смущеніемъ. Онъ не гордъ и не самоувѣренъ, онъ сознаетъ все, чего недостаетъ ему и мечтаетъ получить позволеніе, съѣздить за границу года на три, четыре и тамъ поучиться въ германскихъ университетахъ. Его идеалъ -- эта дѣятельность слова въ аудиторіи, этотъ свѣтъ мысли постепенно пробивающій густую тьму, эта просвѣщенная борьба со зломъ, которой опъ хочетъ отдать всю свою жизнь, выбирая орудіемъ борьбы -- науку. Онъ говоритъ прекрасно, сдержанно, съ сосредоточенною мыслію. Умъ и сердце слышутся въ словахъ его; Шубину объясняетъ онъ красоту, которую понимаетъ какъ эстетически-развитый человѣкъ, а не какъ художникъ, и Елена слушаетъ его со вниманіемъ, не отводя взора отъ его поблѣднѣвшаго лица, отъ глазъ его, дружелюбныхъ и кроткихъ. При разговорѣ съ нимъ "душа ея раскрывалась и что-то нѣжное, справедливое, хорошее, не то вливалось въ ея сердце, не то выростало въ немъ." Берсеневъ не эпикуреецъ. Онъ не жаждетъ счастія, подобно Шубину; онъ смотритъ на счастіе, какъ на эгоизмъ; у него есть кой-что повыше этого личнаго счастія. Онъ говоритъ Шубину, что есть на свѣтѣ слова соединяющія людей, заставляющія ихъ подавать другъ другу руки, что слова эти : искусство, родина, наука, свобода, справедливость -- выше счастія, что любовь, которая для Шубина есть наслажденіе, по его понятію должна быть жертвою, что все назначеніе нашей жизни --- поставитъ себя нумеромъ вторымъ (въ противоположность эгоизму художника), и съ этой точки зрѣнія подчиненія себя общему благу, забвенія своей личности, онъ смотритъ на будущую свою дѣятельность. Берсеневъ существо серьезное, но абстрактное, идеалистъ; его цѣль не близка; она далеко за его словомъ не послѣдуетъ тотчасъ же примѣненія, дѣйствія. Берсеневъ сознательно добръ. Елена въ дневникѣ сравниваетъ его разъ съ Инсаровымъ и говоритъ, что Берсеневъ "можетъ быть ученѣе его, можетъ быть умнѣе, но я не знаю, прибавляетъ она, онъ передъ нимъ такой маленькій ". Самоотверженіе его тогда, когда узнаетъ онъ о любви Елены къ Инсарову, когда нейдетъ ему въ голову Раумеръ, -- трогательно. Заботы у постели больнаго Инсарова, роль посредника между имъ и Еленой, которую любилъ онъ, роль, вѣроятно, стоившая ему тяжелыхъ часовъ глухаго страданія, вызываютъ къ нему ,участіе. Лучше всего выражается его характеръ въ слѣдующихъ словахъ его : "Не даромъ мнѣ говаривалъ отецъ: мы съ тобой, братъ, не сибариты, не аристократы, не баловни судьбы и природы, мы даже не мученики, -- мы труженики, труженики и труженики. Надѣвай же свой кожаный фартукъ, труженикъ, да становись же за свой рабочій станокъ, въ своей темной мастерской! А солнце пусть сіяетъ другимъ ! И въ нашей глухой жизни есть своя гордость и свое счастіе!" Люди, подобные Берсеневу, носятъ въ груди своей клятву рыцарей Круглаго Стола; это такъ называемые піонеры будущаго и, конечно, мы не откажемъ имъ въ нашемъ глубокомъ, полномъ сочувствіи, если только призваніе свое выполняютъ они честно и искренно, если они не сворачиваютъ съ своей дороги и ни съ кѣмъ никогда не дѣлаютъ компромиссовъ. Образецъ, приводимый Берсеневымъ, по слѣдамъ котораго онъ хочетъ идти -- Грановскій есть типъ этихъ чистыхъ рыцарей, которымъ ввѣренъ Грааль науки, бережно хранимый ими въ глухомъ лѣсу, посреди дикихъ звѣрей. Но время Грановскаго, не смотря на всю близость его къ намъ, не похоже на настоящее время и мы увѣрены, что Грановскій теперь былъ бы инымъ. Въ этомъ служеніи абстрактному идеалу науки, въ этомъ ожиданіи отдаленныхъ плодовъ ея, въ этой медленной постройкѣ таинственнаго зданія есть что-то масонское, мистическое. Молодая жизнь не терпитъ никакого мистицизма. Ея горячія слезы отираются дѣятельной любовью ; ея раны залечиваются дѣйствительными хирургами, а не теоретиками .съ художественно-изящными фразами на устахъ. Ars longa vita brevis -- говоритъ опошленная употребленіемъ пословица н жизнь не ждетъ, какъ не дожидалась Елена, можетъ быть сначала чувствовавшая влеченіе къ Берсеневу, того времени, когда онъ кончитъ свое ученіе на казенный счетъ въ Парижѣ, Гейдельбергѣ, Берлинѣ и напечатаетъ статьи свои: О нѣкоторыхъ особенностяхъ древне-германскаго права въ дѣлѣ судебныхъ наказаній и О значеніи городскаго начала въ вопросѣ цивилизаціи, написанныя языкомъ нѣсколько тяжелымъ и испещреннымъ иностранными словами. Эти названія сочиненій Берсенева звучатъ какъ иронія: такъ далеки они отъ жизни, такъ ясно показываютъ, въ какую отдаленную сферу кинулся авторъ ихъ. А Елена поѣхала туда, гдѣ бьется настоящая жизнь, гдѣ народъ подымается противъ своихъ вѣковых притѣснителей -- турковъ, гдѣ у каждаго на устахъ слова: родина, независимость....