Вотъ два лица-типа, люди прекрасные во многихъ отношеніяхъ, съ которыми дружна Елена, но которыхъ не полюбитъ она, какъ полюбила Инсарова. Отношенія ея къ нимъ совершенно свободны. Третій молодой человѣкъ, третій типъ -- женихъ, выбранный дочери благоразумнымъ родителемъ, идеалъ родительской власти, идеалъ маменекъ, прекрасный мужъ, по понятіямъ нашихъ семействъ. "Образованія отличнаго, правовѣдъ, манеры прекрасныя, тридцать три года, оберъ-секретарь, коллежскій совѣтникъ, и Станиславъ на шеѣ." Онъ отличный работникъ по канцелярской части, дѣлецъ, -- человѣкъ положительный и честный : когда представилась ему возможность существовать безбѣдно своимъ жалованьемъ, онъ отказался въ пользу своихъ братьевъ отъ ежегодной суммы, назначенной ему отцомъ. Это Паншинъ "Дворянскаго гнѣзда", но умнѣе его, положительнѣе и не такъ фразистъ. Очевидно, что онъ считаетъ себя выгоднымъ женихомъ для всякой порядочной дѣвушки и разсчитываетъ съ своей стороны также на выгодную женидьбу. Въ немъ много сторонъ и благородныхъ и практическихъ ; это человѣкъ уже нашего времени, воспитанный современными понятіями. Къ петербургскому comme il faut, къ этой недосягаемой обѣтованной землѣ для нашихъ провинцій, онъ совершенно равнодушенъ и называетъ себя чернорабочимъ, пролетаріемъ. Но -- это современная фраза, это хвастовство съ его стороны: чернорабочіе не хвастаются. Какъ и Елена, какъ и Инсаровъ -- Курнатовскій ничего не смыслитъ въ художествѣ, но совсѣмъ по другой причинѣ; тѣ, потому что для нихъ практическое добро выше эгоистическаго наслажденія изящными формами, а этотъ потому что дѣйствительно не смыслитъ. Лучшій портретъ этого опрятнаго господина заключается въ слѣдующихъ словахъ письма Елены къ Инсарову : "Онъ небольшаго роста, меньше тебя, хорошо сложенъ, черты у него правильны, онъ коротко остриженъ, носитъ большіе бакенбарды. Глаза у него небольшіе (какъ у тебя), каріе, быстрые, губы плоскія, широкія: на глазахъ и на губахъ постоянная улыбка, оффиціальная какая-то: точно она у него дежурить. Держится онъ очень просто, говоритъ отчетливо и все у него отчетливо: онъ ходитъ, смѣется, ѣстъ, словно дѣло дѣлаетъ... Въ немъ есть что-то желѣзное... и тупое и пустое въ то же время -- и честное, говорятъ, онъ точно очень честенъ. Ты у меня тоже желѣзный, да не такъ, какъ этотъ." Какъ современный практическій человѣкъ, онъ знаетъ толкъ въ коммерческихъ предпріятіяхъ; онъ не разоритъ своего семейства и всегда выйдетъ сухъ изъ воды. Выбери Елена его себѣ въ мужья и она заслужила бы одобреніе тѣхъ критикъ, которыя казнятъ ее на основаніи придуманной ими ложной нравственности. Но Елену оттолкнуло отъ господина Курнатовскаго то, что лицо это мертвое, что онъ представитель бюрократизма и администраціи, лицо не выработанное жизнью, не живое, что онъ, по словамъ Шубина, "не живой жизнью данный идеалъ (какъ Инсаровъ), что здѣсь даже не чувство долга, а просто служебная честность и дѣльность безъ содержанія". Подъ вліяніемъ этой служебной честности онъ легко можетъ обратиться въ страшнаго деспота и самъ высказываетъ, на основаніи своего принципа, что если человѣкъ, попавшійся въ взяткѣ, и не виноватъ, по разнымъ обстоятельствамъ, но если онъ попался, такъ его все таки слѣдуетъ раздавитъ. Порядочность и современность нс позволяютъ ему открыто вооружиться противъ науки, университетовъ и т. д., но его слова объ этомъ предметѣ приводятъ въ негодованіе Берсенева. Онъ смотритъ на науку какъ на гимнастику. Онъ пойдетъ далеко, будетъ гдѣ нибудь губернаторомъ, не задумается надъ дѣйствительностію, не сломается ею, но счастія любящей женщины не сдѣлаетъ.
О четвертомъ лицѣ, объ этомъ свистунѣ -- Лупояровѣ -- говорить нечего. Онъ весь выразился въ томъ трещаніи, которое раздается въ концѣ повѣсти передъ Инсаровыми, посреди венеціанской весны и яркихъ формъ жизни, какъ грустное напоминаніе о далекой родинѣ.
Таковы представители поколѣнія, окружающаго Елену, представители хорошо намъ знакомые и изъ жизни и изъ вѣрныхъ портретовъ, написанныхъ г. Тургеневымъ. Долго обращался онъ съ этими лицами, то иронически выставляя ихъ на судъ современниковъ, то выражая къ нимъ грустное, полное любви сожалѣніе. Какъ бы сами ни виноваты были они въ своей пустотѣ и бездѣятельности, въ недостаткѣ воли, необходимой для дѣятельности, въ своей безполезности, въ гамлетовскомъ эгоизмѣ и отчасти эпикуреизмѣ, въ недостаткѣ самопожертвованія и вѣры, безъ которыхъ ничто прочное и великое не совершается на землѣ, намъ нельзя огуломъ обвинить ихъ всѣхъ; нельзя отказать имъ въ сожалѣніи и участіи. Въ ихъ безполезности виновата много и исторія страны, и среда общественная, и разныя обстоятельства. Тутъ безвыходный логическій кругъ; одно явленіе поддерживаетъ другое, одно опирается на другое; причины и слѣдствія связаны. Обыкновенно эти люди, и мы не разъ читали это заявленіе въ нѣкоторыхъ критикахъ, появившихся по поводу "Наканунѣ", оправдываются въ своемъ бездѣйствіи тѣмъ, что ихъ никто не звалъ на работу, что никому не нужны были ихъ руки... Положимъ, что это такъ, но развѣ эти люди, пусть признаются они, положа руку на сердце, готовы, способны для дѣятельности, еслибъ дѣйствительно призывъ раздался. Въ глухомъ бездѣйствіи, въ изящномъ наслажденіи жизни, въ абстрактной наукѣ, въ вѣчномъ холодномъ размышленіи надъ самими собою, убивающемъ жизнь, въ машинальномъ исполненіи своихъ служебныхъ обязанностей, они разучились дѣйствовать, они потеряли способность и на жертву и на увлеченіе, необходимыя для всякой дѣятельности. Всѣ они очень умные люди, а потому, безъ всякаго сомнѣнія, сами признаются въ своей ненужности. Что дѣлать? Не даромъ Гамлетъ -- лицо глубоко трагическое и мы искренно о нихъ сожалѣемъ. Но въ насъ это сожалѣніе понятно. Мы не отвернемся отъ нихъ и дружелюбно протянемъ имъ братскую руку, потому что знаемъ связь общественныхъ явленій между собою, потому что сами сдѣлались жертвами ихъ, потому что н намъ привелось страдать съ ними общимъ страданіемъ, безтолковымъ и глухимъ, какъ болѣзнь съ своею стихійною силою. Но Елена? Развѣ могла въ ней развиться эта критическая, резонирующая точка зрѣнія? Елена является здѣсь символомъ жизни, которая не разсуждаетъ о причинахъ явленій, а принимаетъ ихъ такъ какъ они есть. Она въ Фактахъ жизни, въ лицахъ ее окружающихъ, не доискивается скрытаго историческаго смысла, оправдывающаго ихъ, а беретъ только то, что могутъ они дать ей. Она хладнокровно обходитъ ненужное, не сродное ей и страстно влечется къ тому, что манитъ и зоветъ ея душу, что родственно душѣ ея. Ей ли, съ ея оригинальнымъ развитіемъ, съ ея страстною и порывистою натурою, съ этою жаждою дѣятельнаго добра, постоянно живущею въ ея сердцѣ, удовлетвориться людьми, неспособными ни на положительное добро, ни на положительное зло, этими призраками, похожими на тѣ призраки, которые Дантъ помѣстилъ въ преддверіи своего ада? Она строго осудила окружавшихъ ея людей; она покончила съ ними совершенно и когда смыслъ ея жизни, одного порыва, одной привязанности къ человѣку, удовлетворившему тайную жажду ея души, былъ разгаданъ, съ какою грустію заключала она письмо свое изъ Венеціи къ роднымъ словами: "А вернуться въ Россію -- зачѣмъ? что дѣлать въ Россіи?" Дѣйствительно, она знала что тамъ нѣтъ другаго Инсарова, что единственственный Инсаровъ, мужъ ея, былъ не, русскій. Для нея въ этомъ лицѣ воплотился идеалъ человѣка и она отдалась ему со всѣмъ пыломъ, со всею страстію, со всею граціею, на которыя только способна была ея прекрасная натура. Инсаровъ -- это контрастъ всѣмъ остальнымъ мужчинамъ повѣсти г. Тургенева, это тотъ Донъ-Кихотъ, котораго недавно поставилъ онъ въ противоположность Гамлету въ своей рѣчи объ этихъ характерахъ. Мысль рѣчи и мысль повѣсти однѣ и тѣ же. Одновременное появленіе обоихъ произведеній заставляетъ дѣлать невольное сближеніе между ними. Въ Инсаровѣ должно быть выражено "высокое начало самопожертвованія." Онъ долженъ былъ воплотить въ себя, по словамъ рѣчи "вѣру прежде всего; вѣру въ нѣчто вѣчное, незыблемое, въ истину, находящуюся внѣ отдѣльнаго, человѣка, не легко ему дающуюся, требующую служенія и жертвъ, -- но доступную постоянству служенія и силѣ жертвы". Его умъ не блестящъ. "Постоянное стремленіе къ одной и той же цѣли придаетъ нѣкоторое однообразіе его мыслямъ, односторонность его уму; онъ знаетъ мало, да ему и не нужно много знать: онъ знаетъ въ чемъ его дѣло и зачѣмъ онъ живетъ на землѣ, а это главное знаніе." Въ чемъ же его обаяніе? "Крѣпость его нравственнаго состава придаетъ особенную силу и величавость всѣмъ его сужденіямъ и рѣчамъ, всей его фигурѣ.... Онъ энтузіастъ, служитель идеи, и потому обвѣянъ ея сіяніемъ." фигура его комична. Что за дѣло, если его подвиги неудачны, если онъ падаетъ, не достигнувъ желанной цѣли. "Главное дѣло въ искренности и силѣ самого убѣжденія.... а результатъ -- въ рукахъ судебъ. Онѣ однѣ могутъ показать намъ, съ призраками ли мы боролись, съ дѣйствительными ли врагами. Наше дѣло вооружиться и бороться." За такими личностями и женщины и массы людей, идутъ беззавѣтно вѣруя, страстно отдаваясь имъ. Мы увѣрены, что эти мысли, выписанныя нами изъ рѣчи г. Тургенева, не разъ приходили въ голову самому автору, когда онъ создавалъ характеръ и типъ Инсарова, и что слова эти или представляются отвлеченіемъ, результатомъ наблюденій его надъ этимъ характеромъ или что самый характеръ есть воплощеніе этихъ мыслей. Конечно русское общество должно быть благодарно г. Тургеневу, что онъ послѣ долгаго обращенія съ болѣзненными личностями, съ неудовлетворяющими начинающейся жизни людьми, обратился къ живому человѣку, составленному изъ жертвы, вѣры, сознательной дѣятельности, которыхъ жаждетъ наша жизнь, какъ знойное поле дождя. Въ теоріи, въ критикѣ, мы давно уже познакомились съ необходимостію подобнаго идеала, нисколько не похожаго на прежніе. И вотъ передъ нами является наконецъ этотъ идеалъ, давно желанный и жданный, нарисованный рукою художника въ образецъ поколѣніямъ. Кто же онъ? Молодая жизнь, недавнее ли развитіе общественное создало эту личность или это абстракція автора? что за лицо этотъ Инсаровъ, которымъ осуждаются прежнія поколѣнія?
Дмитрій Никаноровичъ Инсаровъ, болгаръ, студентъ московскаго университета, пріѣхавшій учиться въ Россію, на которую славяне вообще, какъ южные такъ и западные, смотрятъ какъ на великое единоплеменное государство, единственно независимое изъ всѣхъ славянскихъ государствъ. У него одна мысль: освобожденіе бѣдной, притѣсненной родины. Самая судьба его необыкновенна. Отецъ его -- зажиточный купецъ, родомъ изъ Тернова, имѣвшій торговыя связи съ Россіею. Сестра его, тетка Инсарова, замужемъ въ Кіевѣ за старшимъ учителемъ исторіи въ гимназіи. Въ дѣтствѣ Инсарова мать его была похищена турками; черезъ недѣлю ее нашли зарѣзанною. Отецъ хотѣлъ отмстить турецкому агѣ, но его разстрѣляли безъ суда. Сынъ, герой повѣсти, воспитывался въ Россіи и двадцати лѣтъ сдѣлалъ путешествіе во родинѣ, чтобъ выучиться забытому имъ на чужбинѣ родному языку и завести патріотическія связи. Турецкое правительство преслѣдовало его какъ политическаго агента; онъ подвергался большимъ опасностямъ; на шеѣ у него широкій рубецъ, но онъ не разсказываетъ почему н гдѣ получилъ онъ его; онъ вообще молчаливъ и не любитъ говорить о себѣ. Передъ Еленой онъ является какъ энтузіастъ, служитель идеи, а потому обвѣянъ ея сіяніемъ. -- "Освободить свою родину! -- говоритъ опа. -- Эти слова даже выговорить страшно, такъ они велики!" О своей родинѣ, о Болгаріи, слѣдовательно о томъ, что составляетъ его завѣтную думу, Инсаровъ охотно говоритъ со всякимъ. При одномъ упоминаніи его родины въ немъ совершалась перемѣна: "не то, чтобы лицо его разгоралось или голосъ возвышался -- нѣтъ! но все существо его какъ будто крѣпло и стремилось впередъ, очертаніе губъ обозначалось рѣзче и неумолимѣе, а въ глубинѣ глазъ зажигался какой-то глухой, неугасимый огонь." Инсаровъ является существомъ очень прозаическимъ, ничего въ немъ нѣтъ геніальнаго. "Необыкновенный онъ индивидуумъ, что ли? спрашиваетъ Шубинъ у Берсенева. -- Да. --"Умный? даровитый?" -- Умный?... да. Даровитый?... не знаю, не думаю." Какъ лицо дѣйствующее, онъ является передъ нами только составителемъ болгарской хрестоматіи, переводчикомъ болгарскихъ пѣсенъ, да примирителемъ двухъ какихъ-то оборванныхъ своихъ соотечественниковъ, мелкихъ купцовъ , поссорившихся изъ-за грошей и пришедшихъ къ нему судиться изъ троицкаго посада. Не станемъ говорить о единственномъ подвигѣ его, состоящемъ въ томъ, что онъ бросилъ пьянаго нѣмца въ царицынскій прудъ.... Весь паѳосъ его, вся сила его въ любви къ родинѣ. Это одна идея, проникающая все его существованіе.
-- Вы очень любите свою родину, спросила его Елена.
-- Это еще неизвѣстно, отвѣчалъ онъ. -- Вотъ, когда кто-нибудь изъ насъ умретъ за нее, тогда можно будетъ сказать, что онъ ее любитъ. Вы сейчасъ спрашивали, продолжаетъ онъ, -- люблю ли я свою родину ? Что же другое можно любить на землѣ? Что одно неизмѣнно, что выше всѣхъ сомнѣній, чему нельзя не вѣрить послѣ Бога? И когда эта родина нуждается въ тебѣ.... Замѣтьте, послѣдній мужикъ, послѣдній нищій въ Болгаріи и я, -- мы желаемъ одного и того же. У всѣхъ у насъ одна цѣль. Поймите, какую это даетъ увѣренность и силу." Эта-то общая цѣль народа , которою проникнутъ Инсаровъ, это отданіе всего себя общему дѣлу, великой идеѣ борьбы за родину и дѣлаетъ Инсарова существомъ гораздо высшимъ всѣхъ дѣйствующихъ въ повѣсти молодыхъ людей, у которыхъ цѣли или эгоистическія или далекія. Съ перваго разу понравиться онъ не можетъ. На Елену произвелъ онъ меньше впечатлѣнія, чѣмъ она сама ожидала. Она ждала чего-то болѣе "фатальнаго", героическаго, а въ немъ и признаковъ героя не было. Онъ не производитъ никакого эффекта. Некрасивый, неловкій, тихій, молчаливый, въ немъ нѣтъ никакихъ внѣшнихъ достоинствъ, которыя нравятся ' чувствительнымъ и образованнымъ барышнямъ. Чтобъ полюбить его надобно быть натурою простою, неиспорченною условными пріемами общества, а такою и была Елена. "Талантовъ никакихъ, говоритт, о немъ совершенно справедливо Шубинъ (Инсаровъ не умѣетъ пѣть, не занимается музыкой, ничего не понимаетъ въ искусствахъ, плохо говоритъ по французски и не стыдится того, поэзіи нема, способностей къ работѣ пропасть, память большая, умъ не разнообразный и не глубокій, но здравый и живой; сушь и сила, и даже даръ слова, когда рѣчь идетъ объ его, между нами сказать, скучнѣйшей Болгаріи." И при всемъ томъ, художникъ самъ сознаетъ свою ничтожность передъ этимъ лицомъ. "Сушь, сушь, а всѣхъ насъ въ порошокъ стерегъ можетъ. Онъ съ своею землею связанъ -- не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся къ народу: влейся, молъ, въ насъ, живая вода! " Но Шубинъ ошибается, что всѣ эти качества не нравятся женщинамъ. Елена полюбила именно только его, и за мотивы любви ея мы конечно назовемъ ее лучшею, полнѣйшею, благороднѣйшею женщиною изъ всѣхъ созданныхъ г. Тургененымъ. Къ этой любви она приготовлена была всею своею жизнію, своимъ нравственнымъ развитіемъ и въ-особенности жаждою добра, желаніемъ дѣлать добро.
Изъ дневника Елены мы видимъ почему она предпочла его всѣмъ другимъ, почему ея сердце неотразимо было увлечено имъ. Это былъ первый встрѣченный ею въ жизни человѣкъ, который не лжетъ. Все остальное лгало кругомъ, начиная съ отца и матери, которыхъ двухсмысленныя супружескія отношенія заставляли лгать другъ другу и кончая маленькой нѣмочкой Зоей. Изъ міра семейной и общественной лжи, изъ міра сплошной лжи, она въ первый разъ увидала истину въ человѣкѣ. Инсаровъ не только говоритъ, какъ говоритъ Шубинъ съ блестящей граціей, съ мѣткой ироніей, какъ говоритъ Берсеневъ съ глубокою мыслію, какъ прежде говорилъ Рудинъ, первый ораторъ тургеневскихъ разсказовъ, Инсаровъ дѣлалъ и будетъ дѣлать. Этой гармоніи между словомъ и дѣломъ, между фактомъ и фразой нѣтъ ни у кого въ повѣсти, кромѣ него. Но боьшое всего она полюбила его за то, что у него есть цѣль жизни и цѣль близкая, осязаемая, что все существо его отдано этой цѣли. "Оттого такъ ясно у него на душѣ, что онъ весь отдался своему дѣлу, своей мечтѣ... Кто отдался весь... весь... весь... тему горя мало, тотъ ужъ ни за что не отвѣчаетъ." Чувства, долгъ и жизнь -- слались въ этомъ человѣкѣ въ одно цѣлое. Оттого онъ и взялъ обѣими руками прекрасное сердце. Ко всему этому надобно прибавить и внѣшнія обстоятельства, которыя придали и Болгаріи, родинѣ Инсарова и самому ему особенное значеніе. Дѣйствіе происходитъ наканунѣ восточной войны. Дунайскія княжеетва заняты; Турція объявила войну Россія. Славянскія земли, измученныя рабствомъ, казнями, вѣками страданій, волнуются и подымаются на голосъ Россіи, за свою независимость. Всѣ сердца натянуты, всѣ ждутъ міровыхъ событій. "Молодое, славное, смѣлое дѣло! говоритъ Шубинъ.-- Смерть, жизнь, борьба, паденіе, торжество, любовь,-- свобода, родина... Хорошо, хорошо. Дай Богъ всякому! Это не то, что сидѣть по горло въ болотѣ, да стараться показывать видъ, что тебѣ все равно, когда тебѣ дѣйствительно въ сущности все равно. А тамъ -- натянуты струны, звени на весь міръ или порвись!" Есть отчего закружиться молодой головѣ, есть отчего встрепенуться молодому сердцу и промѣнять бѣдную, однообразную дѣйствительность на поэтическій міръ свободной и смѣлой борьбы за независимость. Какъ весело отдаться человѣку, который принимаетъ участіе въ великомъ дѣлѣ, идетъ на великую борьбу! Любовь Елены такъ просто и естественно является результатомъ всей жизни и всей обстановки ея, что она могла удивить только отца ея Николая Астафьевича, да хладнокровную нѣмку Зою. Какъ весенняя буря охватила эта любовь сердце Елены и мы нечасто встрѣтимъ, въ русской литературѣ, такія глубоко -прочувствованныя, поэтическія страницы, какъ тѣ, гдѣ описывается эта любовь. Кому не напомнятъ погибшую молодость, первыя слезы и первый трепетъ любви эта сцена свиданія въ часовнѣ, это описаніе счастія раздѣленной, сознательной любви въ Еленѣ, истомы счастія, окружившей Вагъ волны все существо ея, это свиданіе въ бѣдной комнаткѣ Инсарова и потомъ другое, счастливое, когда онъ выздоровѣлъ. Намъ рѣдко случалось Любоваться на такія блестящія картины молодой любви и счастія, оставляющія впечатлѣнія чистыя, дѣвственныя. Только люди цинически настроенные могли подмѣтить цинизмъ и оскорбленіе нравственнаго чувства въ этихъ сценахъ, и осуждать Елену. Намъ досадно, что вслѣдъ за г. Дараганомъ, критикомъ "Нашего Времени", даже Русская женщина въ томъ же журналѣ позволила себѣ смотрѣть таками же глазами. Великолѣпнымъ финаломъ всей этой поэмы счастія представляется день проведенный молодыми супругами въ Венеціи, похожій на венеціанскій.закатъ роскошнаго дня, какихъ нигдѣ въ мірѣ не бываетъ, кромѣ Венеціи... Прогулка по большому каналу, въ залахъ академіи, слушаніе Травіаты въ театрѣ, молодой смѣхъ и молодое счастіе, шутки и слезы, близость освобождающейся родины за голубыми волнами Адріатики, солнце Венеціи и море ея -- дай Богъ всякому окончить такъ поэму любви своей. Послѣ такого конца и умереть весело и пе жаль разстаться съ жизнію....
"Но, пишетъ Елена въ дневникѣ своемъ объ Инсаровѣ : "отчего онъ не русскій? Нѣтъ, онъ не могъ бы быть русскимъ." Въ этомъ-то обстоятельствѣ и заключается, по нашему мнѣнію, существенный недостатокъ новой повѣсти г. Тургенева. Да, Инсаровъ не русскій и оиъ не могъ быть русскимъ. Авторъ съ такимъ же точно правомъ, и можетъ быть еще съ большимъ, могъ взять въ героп своей повѣсти, итальянца, если принимать въ соображеніе великія современныя событія въ Италіи, дѣлающія изъ каждаго чувствующаго, мыслящаго итальянца героя, за котораго бьется сердце. Въ Инсаровѣ нѣтъ ни одной черты, напоминающей наше отечество. Все чужое, все не наше. Вмѣсто неопредѣлившихся чертъ характера, вмѣсто волнующейся, неустановившейся личности, мы видимъ твердый, желѣзный характеръ , упрямую волю, конечно проявляющуюся еще въ мелочахъ, но полнаго ея проявленія, подробнаго дѣйствія вовсе не нужно было для идеи самой повѣсти. Инсаровъ не беретъ никогда ни у кого денегъ въ займы, не любитъ ни кѣмъ одолжаться -- черта также не русская: "Это желѣзный человѣкъ, опредѣляетъ его Берсеневъ, въ немъ есть что-то дѣтское, искреннее, при всей его сосредоточенности и искренности. Правда, его искренность -- не наша дрянная искренность, искренность людей, которымъ скрывать рѣшительно нечего".... Всѣмъ этимъ онъ стоитъ гораздо выше нашихъ людей, но этимъ онъ и выходитъ пзъ ихъ круга, не принадлежитъ землѣ нашей. Въ немъ нѣтъ той сложности, той ухищренности, которыми отличаются наши люди, произведенія болѣзненнаго и долгаго развитія, явившіяся вслѣдствіе непоправимаго разрыва съ народомъ н народностію. Его цѣль и проста и ясна, а попробуйте-ка спросить опредѣленіе цѣли дѣйствія у лучшаго нашего дѣятеля, если это дѣйствіе не происходитъ въ ограниченной, спеціальной сферѣ, а хочетъ быть народнымъ.... Инсаровъ аккуратенъ, какъ нѣмецъ. Онъ не хочетъ даромъ жить въ комнатахъ дачи Берсенева, предлагаемыхъ ему, потому что онѣ стоятъ пустыя и принуждаетъ его взять деньги за нихъ по разсчету. Онъ не хочетъ ѣсть его обѣда, потому что его средства не позволяютъ ему обѣдать такъ, какъ обѣдаетъ Берсеневъ. Инсаровъ никогда не мѣняетъ своего рѣшенія, никогда не откладываетъ даннаго обѣщанія. На него всегда можно положиться; онъ сдержитъ свое слово. У него нѣтъ этой распущенности, которою щеголяютъ русскіе характеры. Берсеневу его незнакомая намъ аккуратность кажется дикою, смѣшною. Въ своемъ странномъ, ушастомъ картузѣ, гуляетъ онъ по Купцову, какъ благоразумный школьникъ въ воскресенье, тогда какъ Шубинъ егозитъ какъ французъ, а Берсеневъ восторгается какъ нѣмецъ. При всемъ сильномъ желаніи нашемъ представить что нибудь наше родное въ Инсаровѣ, мы не нашли въ немъ ни одной русской черты. Самая политическая обстановка Инсарова далека отъ историческаго положенія нашего отечества. У насъ мы ничего не можемъ вообразить себѣ подобнаго тому, съ чѣмъ приготовляется бороться Инсаровъ, за что хочетъ онъ пожертвовать своею жизнію. Авторъ очевидно, съ глубокою обдуманностію сдѣлалъ Инсарова не русскимъ, болгаромъ, выдѣливъ его совершенно изъ русской жизни.... А между тѣмъ онъ герой русской повѣсти, онъ вторгается въ русскую жизнь, имѣвшую до его появленія мирное, хоть и пошлое теченіе. Во имя какихъ принциповъ вторгается онъ въ эту жизнь? Во имя чего ставится онъ за идеалъ для подражанія русскимъ людямъ, какимъ очевидно хотѣлъ поставить его г. Тургеневъ? До-сихъ-поръ г. Тургеневъ самовластно, деспотически, распоряжался со всѣми русскими характерами, которые дѣйствуютъ въ его разсказахъ, до-сихъ-поръ онъ становился всегда выше ихъ, смотрѣлъ на нихъ какъ побѣдитель на побѣжденнаго. Одинъ только Инсаровъ -- характеръ идеальный, возвышенный, конечно выше всего его окружающаго и авторъ не свободно стоитъ передъ нимъ. Неужели же онъ сдѣлалъ его идеальнымъ изъ уваженія къ чужому, чего нельзя передѣлать, съ чѣмъ нельзя поступить критически? Говорить и доказывать это значило бы оскорблять нашего автора. Цѣль его гораздо выше. Инсаровъ является героемъ въ русской повѣсти, какъ представитель общечеловѣческихъ началъ, того, что придаетъ смыслъ жизни въ современности, что даетъ ей высшую санкцію. Упрекать автора въ томъ, что его повѣсть имѣетъ направленіе, что она написана съ задуманною идеею -- мы не станемъ, да и критика давно уже не имѣетъ права на подобные упреки. Въ наше время нельзя ничего писать безъ живаго отношенія къ современности ; это воздухъ, въ которомъ мы всѣ живемъ, и мы не вѣримъ въ чистое искусство. Какъ бы могущественъ ни былъ талантъ, жизнь сильнѣе его и очевидно, что Инсаровъ и его дѣятельность невольно просились въ повѣсть г. Тургенева. Это стонъ нашей жизни, то чего жаждетъ она. Понятно, что г. Тургеневъ, талантъ чрезвычайно чуткій на пониманіе явленій общественныхъ и нашего развитія, томится тою же жаждою новыхъ людей, какою томится наше общество. И онъ, какъ и всѣ мыслящіе русскіе люди эпохи нами переживаемой, понимаетъ чего недостаетъ русской жизни. До-сихъ-поръ рѣчей и словъ было видимо не видимо; фраза за фразой, одна круглѣе другой, одна блестящѣе другой, лились потокомъ людей и событій. Съ глубокимъ трагическимъ выраженіемъ лучшіе люди наши повторяютъ слова посѣдѣвшаго? сгорбленнаго, грустнаго Рудина: "Слова, все слова! дѣлъ не было!" Потому-то автору легко было наблюдать и создавать русскіе характеры, въ основаніи которыхъ лежала фраза, мыльные пузыри. Не имѣя дѣйствительной почвы подъ ногами, они носились въ безвоздушномъ пространствѣ, оторванные отъ народной жизни. Рудинъ называетъ себя перекатиполемъ. Пестрыя китайскія тѣни, эти характеры не имѣли рельефности, необходимой для дѣйствительности. Ихъ стоило только посадить на иглы какъ бабочекъ, расправить разноцвѣтныя крылья съ большимъ или меньшимъ искусствомъ авторскимъ и потомъ артистически или критически любоваться ими. Нѣсколько неудачный пріемъ, незначительная ошибка литературнаго энтомолога не мѣшали самому дѣлу. Экземпляръ все таки былъ найденъ и сохраненъ въ назиданіе потомству. Но съ дѣйствительно-идеальными характерами, выросшими на народной почвѣ, надобно обращатся иначе. Тутъ уже малѣйшая ошибка въ созданіи бьетъ въ глаза, малѣйшая фальшъ въ исполненіи съ болыо отзывается въ сердцѣ, ложные тоны оскорбляютъ народное чувство, заставляютъ страдать его. А что если жизнь сама не приготовила еще ни одного идеальнаго характера, такъ что въ самой попыткѣ создать его будетъ уже заключаться южная тенденція? Г. Тургеневъ все это очень хорошо понималъ и не взялся создать народный идеальный характеръ, вызвавъ его изъ русской дѣйствительности, а между тѣмъ онъ былъ необходимъ по всему ходу его прежняго развитія, по его отъ ношенію къ современности, по любви его къ общественнымъ потребностямъ. Этотъ идеальный характеръ былъ необходимъ, какъ образецъ для подражанія, какъ урокъ поколѣніямъ и авторъ поневолѣ долженъ былъ взять его изъ чужбины, поставить его въ контрастъ съ явленіями нашей жизни и принести ему въ жертву лучшій цвѣтокъ этой жизни.
Но идеальные характеры, являющіеся въ литературѣ, тогда только неотразимо и могущественно дѣйствуютъ на современное сознаніе, когда они вырастаютъ на народной почвѣ, когда каждая мысль ихъ есть мысль народа, когда каждый нервъ ихъ въ связи съ народною жизнію, когда въ груди ихъ бьется живое сердце и чувствуетъ все горе и все счастіе своего народа. Однимъ словомъ идеальные характеры должны быть народными, своими типами. А Инсаровъ здѣсь совершенно чужой и не смотря на обстановку, чрезвычайно умно данную ему авторомъ, многіе посмотрятъ на него хладнокровно и не поймутъ, что это только типъ-намекъ, типъ-упрекъ. Мало жи чего хорошаго нѣтъ въ чужихъ земляхъ, да все это не наше, не свое. Мало ли существуетъ на свѣтѣ идеальныхъ характеровъ? Стоитъ только раскрыть Плутарха и передъ нами откроется цѣлая галлерея личностей и какихъ личностей! Классическій профиль и гражданское мужество, военная доблесть и семейныя добродѣтели; лица, прямо просящіеся на пьедесталъ, передъ которыми и Инсаровъ будетъ казаться пигмеемъ, не смотря на его геройскія достоинства по отношенію къ намъ. А между тѣнь все это такъ далеко и чуждо и жизнь не тронется на голосъ, звѣнящій изъ чужбины. Что же дѣлать автору, когда ему необходимы идеальныя лица, когда идеаловъ проситъ сама общественная жизнь, проситъ но не въ состояніи дать ихъ, какъ не взять ихъ въ повѣсть изъ жизни чужаго народа и помѣстить ихъ упрекомъ въ ней. Приглядываясь къ жизни окружающей насъ, къ этому пестрому міру явленій, въ которомъ все волнуется и ничего не установилось, гдѣ ничто не приняло твердыхъ формъ, приглядываясь къ содержанію переходной дѣйствительности, гдѣ проходятъ люди тѣнями, въ маскарадномъ платьѣ, мы видимъ, что не приспѣло еще время для идеальныхъ характеровъ, для типовъ-образцовъ, что нѣтъ еще почвы для ихъ дѣятельности, что жизнь не сложилась еще для нихъ. Если мы и видомъ, что въ послѣдніе, переживаемые нами годы русской жизни, началось что-то такое, что не похоже на старое, что предвѣщаетъ новую жизнь, гдѣ знакомые намъ характеры будутъ уже отверженцами, то и это новое, начинающееся, назначеніе котораго есть борьба, не создало, да и не въ состоянія создать еще ни одного тина. Посмотрите куда уходятъ лучшія силы. Въ борьбу, которой конца не видно, въ которой цѣли нѣтъ, ясной и опредѣленной. Инсаровъ знаетъ- за что готовъ онъ сложить свою голову, знаетъ съ чѣмъ и съ кѣмъ онъ идетъ на борьбу, а у насъ, съ болью сердечною признаться надобно, туманъ передъ глазами. Всѣ подвиги наши могутъ никуда ограничиваться шумихою словъ, а на это мы были большіе мастера и прежде, или представляться дѣтскими выходками. Нападаютъ на Инсарова за то, что лицо это не удовлетворяетъ насъ, я обвиняютъ въ томъ автора. Какъ болгаръ, онъ совершенно вѣренъ своему назначенію, своему призванію, но нашъ идеальный характеръ, нашъ дѣятель, долженъ принять иную ершу. Совершенно справедливо, что Инсаровъ не удовлетворяетъ насъ русскихъ, но въ этомъ недостаткѣ виноватъ не талантъ г. Тургенева, а сама жизнь, не успѣвшая или не могшая мамъ дать своего Инсарова. Еще спорный вопросъ: молода или стара эта жизнь, но успокоимся на томъ мнѣнія, что жизнь эта еще молода и станемъ ждать когда она дастъ намъ идеальнаго дѣятеля. Его надобно ждать отъ жизни, а не отъ таланта; талантъ беретъ только у жизни. Не знаю долго ли намъ прядется ждать этотъ будущій идеальный типъ, но конечно всякій читатель отъ души пожелаетъ вмѣстѣ съ нами, чтобъ еще г. Тургеневу суждено было представить намъ его. Тутъ будетъ двойной выигрышъ: и для жизни и для насъ...
Разладъ, который вносятся въ русскую жизнь, появленіемъ Инсарова въ повѣсти г. Тургенева, очень естественно долженъ былъ привести нѣкоторыхъ критиковъ къ обвиненію его въ тонъ, что онъ сошелъ съ настоящей своей дороги, что онъ въ ущербъ своему таланту, сталъ "увлекаться философскими воззрѣніями на жизнь", что идея повѣсти "въ состояніи сбить съ толку весьма многихъ не утвердившихся еще во взглядѣ на личные характеры и общественныя отношенія, который служитъ основаніемъ истинной нравственной философіи". Таково, во крайней мѣрѣ, содержаніе критики "Нашего Времени" (No 9), журнала, такъ неудачно пытавшагося разрушить послѣднюю драму г. Островскаго. Мы оставляемъ въ сторонѣ упреки той же критики, что повѣсть не имѣетъ строгаго плана, что она задумана неясно и исполнена небрежно. Мы смотримъ на повѣсть не глазами художественнаго критика и не хотимъ сойдти съ исторической точки зрѣнія. Критика совершенно справедлива, когда разбирая Инсарова, она спрашиваетъ: такихъ ли дѣятелей , ради Бога, намъ нужно въ настоящее время? Но она ошибается, она близорука, когда утверждаетъ, что авторъ хотѣлъ навязать русской жизни какъ типъ дѣятеля сервантесова Донъ-Кихота. Конечно , не мечтательная дѣятельность Донъ-Кихота, сражавшагося съ мельницами, нужна намъ, а сердце его, непреклонная воля, нравственность, а главное вѣра, теплая вѣра въ успѣхъ своего дѣла, служеніе идеѣ, неразрывно слившейся съ жизнію, со всѣмъ существомъ человѣка. Инсаровъ г. Тургенева, по отношенію къ своимъ соплеменникамъ -- болгарамъ -- вовсе не Донъ-Кихотъ, а лицо дѣйствительное.... Намъ не нужно въ повѣсти подробнаго изображенія всего круга его дѣятельности, его сношеній съ болгарскими патріотами, разсказа какъ въ дѣлѣ выражаются его умъ, воля, характеръ. Авторъ пишетъ повѣсть, изъ русскаго быта, а вовсе не исторію славянскихъ племенъ. Да если бы г. Тургеневъ и вздумалъ представить Инсарова гдѣ нпбудь въ Мостарѣ или Терновѣ, организующимъ патріотическое возстаніе противъ турокъ, а не заставилъ его умереть въ Венеціи, наканунѣ отъѣзда въ Далмацію , то съ поучительной точки зрѣнія, въ какой обвиняетъ его критикъ, мы все таки ровно ничего не выиграли бы отъ знакомства съ подобною дѣятельностію Инсарова. Что хорошо въ Болгаріи или Герцеговинѣ, то не годится намъ. Также несправедливо требованіе критика, чтобъ г. Тургеневъ, для показанія превосходства Инсарова передъ Шубинымъ и Берсеневымъ, поставилъ бы ихъ рядомъ не въ отношеніи къ Еленѣ, а въ отношеніи къ ихъ политической или по крайней мѣрѣ гражданской дѣятельности, поставилъ бы ихъ если не въ борьбѣ, то по крайней мѣрѣ въ соревнованіи другъ къ другу. Критикъ забываетъ, что соревнованіе для нихъ невозможно нигдѣ, ни въ какой другой благородной сферѣ, кромѣ общечеловѣческаго чувства любви (да въ этомъ только и надобно видѣть цѣль автора), потому именно, что у всѣхъ совершенно различны идеалы, что то, къ чему стремится Инсаровъ -- незнакомо ни Берсеневу, ни Шубину, что общаго между ними нѣтъ ничего, что эти типы разныхъ несхожихъ народностей, что авторъ не думалъ создавать идеаловъ, въ чемъ обвиняетъ его критика, что онъ не удалился отъ истинной, прямой цѣли художника -- изображать людей такими э какъ они есть. Реальность лицъ "Наканунѣ" очевидна для всякаго, кто смотритъ на нихъ не предубѣжденными глазами. Но , выбирая героемъ своей повѣсти иностраіща, болгара, г. Тургеневъ вѣроятно не думалъ , и не воображалъ, что женскій критикъ того же журнала, такъ смѣло идущій по слѣдамъ г. Дарагана, вѣроятно очень воспитанная дама (сущность всѣхъ ея нападеній заключается въ томъ, что Елена дурно воспитанная дѣвушка) обвинитъ его въ томъ, что онъ "беретъ на себя защиту всѣхъ нашихъ эмигрантовъ, такъ легко переселяющихся за-границу, потому, что въ отечествѣ нѣтъ ни достойнаго ихъ поприща, ни пищи для ихъ любви и дѣятельности , ни тѣхъ пріятностей и удобствъ жизни , которыя доставляетъ имъ за-гранидей русское золото. Онъ даже не только вполнѣ оправдываетъ ихъ, но силится внушить намъ смиренное уваженіе и удивленіе къ нимъ. "Орреръ! Орреръ! остается сказать намъ вслѣдъ за этими строками вмѣстѣ съ этою "дамою пріятною во всѣхъ отношеніяхъ".